Поиск по сайту:


 Locations of visitors to this page



Глава 8 МИФЫ И ПРЕДАНИЯ УЭЛЬСА
БАРДИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ

В начале третьей главы уже говорилось, что в древней кельтской литературе нет космогонических мифов или вообще каких бы то ни было рассказов о происхождении и строении мира. В ирландских и шотландских легендах мы вообще не находим ничего подобного. В Уэльсе дело обстоит несколько иначе. Здесь существует текст, претендующий на то, что в нем приоткрывается хотя бы отчасти учение друидов, которое, как сообщает Цезарь, передавалось только посвященным. Учение это содержится главным образом в двух объемистых томах, озаглавленных «Барддас», — по сути, перед нами собрание материалов, имевшихся в распоряжении валлийского барда и ученого Ллевеллина Шона из Гламоргана, жившего в конце XVI в.; они были изданы в переводе Дж.А. Уильямса-ап-Ителя из Валлийского общества рукописей. Современные кельтологи отрицают возможность того, что в такого рода работах отражено подлинное древнее знание. Так, Айвор Джон утверждает: «Сама мысль о существовании тайной доктрины бардов, опиравшейся на дохристианские мифические представления, должна быть с презрением отвергнута». В другом месте: «Бессмысленные предположения, во множестве высказываемые в связи с данной проблемой, обязаны своим возникновением в первую очередь неразборчивости и изобретательности псевдоантикваров XVI—XVIII столетий». И тем не менее, орден бардов, очевидно, некогда владел подобным знанием. Этот орден существовал в Уэльсе на протяжении очень длительного времени. И хотя ни один способный к критическому мышлению человек не станет строить какие бы то ни было предположения касательно дохристианского учения на основании документа XVI в., едва ли разумно отвергать и возможность того, что отдельные фрагменты древнего учения могли сохраниться в традиции бардов вплоть до этого времени.

Так или иначе, «Барддас» представляет интерес с точки зрения истории философии, и, даже если данный текст всего лишь характеризует одно из многих течений в философской мысли валлийцев в XVI в., кельтологам едва ли стоит полностью отказываться от его рассмотрения. Эта книга не претендует на статус чисто друидической, поскольку она изобилует образами и эпизодами из христианской истории. Однако в ней можно проследить и ряд идей, которые, чем бы ни были, не являются христианскими и наследуют некоей независимой философской системе.

В этой системе фигурируют две изначальные сущности: Бог и Китраул, обозначающие соответственно созидательное начало и разрушающее начало. Китраул находит свое воплощение в Аннувине, представляющем собой, по сути, Бездну, или Хаос. В начале не было ничего, только Бог и Аннувин. Жизнь появилась с произнесением Слова — Бог изрек Свое неизреченное Имя, и возник Манред. Манред есть первовещество Вселенной. Оно воспринимается как бесчисленное множество ничтожно малых неделимых частиц — по сути, атомов, — каждая из которых является микрокосмом, поскольку в ней заключена вся Божественная сущность целиком, и в то же время является частью Бога как Целого. Все сущее в его нынешнем состоянии можно представить в виде трех концентрических кругов. Внутренний, где бытие впервые отделяется от Аннувина, носит название «Абред» — здесь происходит борьба жизненного начала и Китраула. Следующий круг обозначен как «Гвинфид», или Чистота, где жизнь, одержавшая победу над злом, является как очищенная, победоносная, ликующая сила. Последний, внешний круг именуется «Кейгант», или Бесконечность.

Здесь уже невозможны никакие определения, ибо в этом круге, графически изображаемом не в виде окружности, а в виде расходящихся лучей, существует только Бог. Следующая выдержка из «Барддас», где учение бардов изложено в форме вопросов и ответов, поможет нам вычленить систему представлений, которой пользовался составитель данного текста:

«Вопрос. Откуда ты?

Ответ. Я пришел из Большого мира; начало мое — в Аннувине.

Вопрос. Где ты теперь? И как ты стал тем, кто ты есть?

Ответ. Я — в Малом мире, куда я попал, войдя в круг Абред, и теперь я — Человек, с его конечностью и его пределами.

Вопрос. Чем ты был до того, как стал человеком в круге Абред?

Ответ. В Аннувине я был самый ничтожный из всего способного к жизни и самый близкий к абсолютному небытию; и в круге Абред я вошел во все и прошел через все, могущее иметь тело и жизнь, пока не воплотился в человека, и я жестоко страдал на протяжении веков и. веков, с тех пор как был отделен в Аннувине от мертвых, по дару Бога и по Его великой милости и благодаря Его беспредельной и бесконечной любви.

Вопрос. Через сколько различных форм прошел ты и что происходило с тобой?

Ответ. Через все формы, способные к жизни, в воде, в земле, в воздухе. А происходило со мной все злое, все жестокое, все тягостное, все горькое, и немного я узнал блага (Гвинфид), прежде чем стал человеком... Нельзя обрести Гвинфид, не увидев и не познав всего, и нельзя увидеть и познать все, не выстрадав всего... Но полная и совершенная любовь всегда позволяет познать Гвинфид».

Мы узнаем также, что всякое существо в конце концов сольется с кругом Гвинфид.

Здесь многое напоминает о гностических и восточных учениях. Так или иначе, на христианскую теологию XVI в. это не похоже совершенно. Читателю следует видеть в данном тексте то, чем он и является, то есть порождение философской мысли Уэльса того времени, а не смотреть на него через призму теорий антикваров или их противников. Обратимся теперь к подлинно древним произведениям — созданиям средневековых британских бардов и рассказчиков, имеющим отнюдь не философский, но поэтический характер. Но прежде чем мы начнем выяснять, что можно отыскать в этих преданиях, следует сказать несколько слов О том, чего там отыскать нельзя.

ЛЕГЕНДА О КОРОЛЕ АРТУРЕ

У большинства современных читателей, никогда вплотную не занимавшихся данным предметом, первая ассоциация, которая возникает в связи с упоминанием древних сказаний Британии, — это чудесный дворец в Кайрлеоне-на-Эске, рыцари Круглого стола, отправляющиеся в опасные странствия, поиски Грааля, преступная любовь Ланселота, лучшего из рыцарей, к королеве, последняя великая битва у северного моря, путешествие Артура, смертельно раненного, но бессмертного, в таинственную долину Авалон. Но в действительности мы не найдем ничего этого (или почти ничего) в собственно валлийской средневековой литературе — здесь нет ни Круглого стола, ни Ланселота, ни поисков Грааля, ни острова Авалон, и хотя у валлийцев действительно есть свой Артур, он совершенно не походит на того персонажа, которого мы знаем из «артуровских» легенд.

НЕННИЙ

Самое раннее дошедшее до нас упоминание об Артуре содержится в сочинении бриттского историка Ненния, написавшего свою «Историю бриттов» около 800 г. Он черпал сведения из самых разных источников — из древних рукописей Британии и Ирландии (он, в частности, пересказывает легенду о Партолоне), римских анналов, и жизнеописаний святых, например святого Германа. Ненний создает фантастический римско-христианский вариант истории Британии, объявляя бриттов наследниками Трои и Рима. Однако его рассказ об Артуре одновременно сдержан и краток. Артур, живший, согласно Неннию, в VI в., не был королем; он не имел столь благородного происхождения, как другие вожди бриттов, но, тем не менее, за свои военные таланты был избран предводителем; в двенадцати битвах он побеждал саксов; последняя состоялась у горы Бадон. Артур явно был наследником римской военной организации, и у нас нет причин сомневаться в его существовании, как бы непроницаем ни был покров, затеняющий ныне память о том, как в тот жестокий век он доблестно сражался за порядок и цивилизацию.

ГАЛЬФРИД МОНМУТСКИЙ

Следующим по хронологии стоит Гальфрид Монмут-ский, епископ Сент-Асафа, который написал свою «Историю бриттов» в начале XII столетия. Эта работа представляет собой отважную попытку вычленить сухой исторический материал из огромного количества мифов и легенд, почерпнутых главным образом, если верить автору, из древней книги, найденной в Бретани его дядей Вальтером, оксен-фордским архидиаконом. Как мы увидим, упоминание о Бретани в данном контексте весьма значимо. Гальфрид прославляет подвиги Артура, который здесь уже — король, сын Утера Пендрагона и Ингерны, жены Горлоя, наместника Корнуолла. Утер проник к ней в обличье ее мужа — так устроил маг Мерлин. Гальфрид относит начало правления Артура к 505 г., рассказывает о его войнах с саксами и утверждает, что ему удалось подчинить не только Британию целиком, но и Ирландию, Норвегию, Галлию и Дакию, а также успешно противостоять Риму. Двор Артура располагался в Кайрлеоне-на-Эске. Пока король сражался на материке с Римом, Модред, его племянник, присвоил его корону и, кроме того, его супругу — Геневеру. Возвратившись, Артур разбил узурпатора при Винчестере, а затем убил изменника в последней битве, в Корнуолле, где и сам был смертельно ранен (542 г. н. э.). Геневера удалилась в монастырь в Кайрлеоне. Перед смертью Артур поручил королевство своему родственнику — Константину, а сам чудесным образом был перенесен на остров Авалон для исцеления; «дальнейшее — молчанье». Гальфрид упоминает и меч Артура, «Калибурн» (валлийское «Каладвулх»), откованный якобы на том же Авалоне — это, по-видимому, тоже разновидность волшебного потустороннего мира, царства мертвых, нечто вроде Вальгаллы скандинавов. Лишь в позднейшие времена Авалон стал ассоциироваться с конкретным местом в Британии (Гластонбери). В повествовании Гальфрида ничего не говорится ни о Святом Граале, ни о Ланселоте, ни о Круглом столе; мистика отсутствует как таковая, исключая упоминание об Авалоне. Так называемая гальфридовская «история» совершенно бесполезна, если пытаться отыскивать в ней фактические сведения, но зато — настоящий кладезь сокровищ для поэтов и авторов исторических романов; из нее был позаимствован сюжет древнейшей английской трагедии, «Горбодок», а также шекспировского «Короля Лира». Гальфрида можно считать отцом артуров-ской легенды (по крайней мере, что касается ее псевдоисторической составляющей); материалом для нее послужили отчасти разрозненные сведения об историческом «военном вожде» Ненния, а отчасти — их поэтические переработки, созданные в Бретани потомками валлийских переселенцев, многие из которых покинули Уэльс как раз тогда, когда Артур воевал там с язычниками-саксами. Книга Гальфрида пользовалась огромным успехом. Вскоре появились ее переложения на французский — Вас написал свой «Роман Брута» около 1155 г., дополнив исходный текст подробностями из бретонских источников; и на английский — Лайа-мон перевел сочиинение Васа, предвосхитив таким образом Мэлори, занимавшегося переделкой позднефранцузских романов. Кроме нескольких ученых, чьи голоса не были услышаны, в исторической правдивости хроники Гальфрида никто не сомневался, и она сообщила древней истории Британии особый ореол благородства в глазах континентальных и английских правителей. Плантагенеты считали за особую честь восседать на троне Артура, хотя в них не было ни капли ни артуровской, ни вообще бриттской крови.

БРЕТОНСКИЕ СКАЗАНИЯ: МАРИЯ ФРАНЦУЗСКАЯ

Далее следует обратиться к бретонским источникам. К несчастью, до нас не дошло ни строчки из литературы древней Бретани, и нам остается изучать лишь следы ее влияния в творениях французских авторов. Необходимо упомянуть одного из самых ранних — англо-нормандскую поэтессу, называвшую себя Марией Французской, которая писала около 1150 г. Помимо всего прочего, она создала несколько лэ, представляющих собой перевод или пересказ, как настойчиво утверждает она сама, бретонских сказаний.

О самом Артуре в этих поэмах сказано немного, но действие их разворачивается как раз в его времена, а некоторые упоминания, например, о Круглом столе, явно подразумевают, что предполагаемые слушатели неплохо осведомлены по данному вопросу. Ланселот в них не появляется, однако сохранилась поэма о некоем Ланвале, которого полюбила королева, жена Артура, но который отверг ее, поскольку у него была чудесная возлюбленная на острове Авалон. Упомянут также и Гавейн, а в «Песне Жоффруа» упоминается история Тристана и Изольды; о Бранжьене, служанке Изольды, говорится явно с расчетом на то, что о ее роли в судьбе Изольды аудитория знает. Короче говоря, перед нами — наглядное свидетельство существования в Бретани обширного корпуса рыцарских романов, группировавшихся вокруг образа Артура. Сказания эти были настолько хорошо известны, что любые аллюзии, касающиеся персонажей и эпизодов, оказывались понятны, как нам сегодня ясны, например, отсылки к «Королевским идиллиям» Тен-нисона. Таким образом, лэ Марии Французской четко указывают на Бретань как на истинную родину легенд о короле Артуре, со всей их рыцарской романтикой. Однако в них ни словом не упоминается Грааль.

КРЕТЬЕН ДЕ ТРУА

Наконец, следует обратиться к творчеству французского поэта Кретьена де Труа, который в 1165 г. взялся, как и Мария Французская, переводить бретонские лэ; фактически именно благодаря ему артуровская легенда вошла в сокровищницу европейской литературы; именно Кретьен выстроил ее сюжет и ввел в нее персонажи, без которых ее теперь уже невозможно представить. Он написал «Тристана» (текст утрачен). Именно Кретьен де Труа (если только не Уолтер Man) ввел в сюжет Ланселота Озерного; он написал «Повесть о Граале», где впервые появляется Персеваль, это произведение осталось незаконченным, и автор так не сообщил, что же такое был Грааль. Кроме того, Кретьен создал длинный авантюрный роман под названием «Эрек и Энида» — переложение сказания о Герайнте и Энид. Сочинения Кретьена де Труа — самые ранние из имеющихся у нас текстов, где фигурирует в качестве героя рыцарского романа Артур. На какие же источники опирался этот автор? Разумеется, главным образом на бретонские. Труа располагается в Шампани, которую в 1019 г. присоединил к Блуа герцог Блуаский Теобальд. Мария Шампанская покровительствовала Кретьену. Между правителями Блуа и Бретани существовали тесные связи. Ален II, герцог Бретонский, в X в. женился на сестре герцога Блуа, а в первой четверти XIII столетия Жан I Бретонский вступил в брак с Бланкой из Шампани, дочь же их вышла за Жана Шатильонского, герцога Блуаского, в 1254 г. Соответственно, благодаря менестрелям, сопровождавшим начиная с середины X в. своих повелителей из Бретани ко двору Блуа, бретанские лэ и легенды становились известны французам, в том числе французским авторам, но бретонские легенды сами несут в себе следы французского влияния — в частности, похоже, что существованием Круглого стола и рыцарского кодекса при дворе Артура в Кайрлеоне-на-Эске мы обязаны сказаниям о Карле Великом и его паладинах.

БЛЕЭРИ

Следует не добавить, что Готье де Денин, первым продолжавший и переделавший романы Кретьена де Труа, называет в качестве источника своих поэм о Гавейне произведения некоего Блеэри, «рожденного и воспитанного в Уэльсе». Считается, что этот забытый бард — то же лицо, что и «прославленный сказитель Бледхерик», о котором упоминает Гиральд Камбрийский и которого, под именем Брера, цитирует Фома Бретонский в повести о Тристане.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ К ОЧЕРКУ РАЗВИТИЯ АРТУРОВСКОЙ ЛЕГЕНДЫ

Однако при отсутствии каких-либо сведений о том, когда или что именно написал Блеэри, следует, по-видимому, считать, что артуровский цикл сказаний в том виде, в каком мы его знаем, сформировался не в Уэльсе и даже не в Бретани. Выходцы из Уэльса, в VI в. поселившиеся в Бретани, наверняка принесли с собой немало преданий об историческом Артуре. Кроме того, они, конечно, помнили мифы о кельтском боге Артае: довольно много святилищ, посвященных этому божеству, было найдено во Франции. Со временем эти персонажи слились воедино, так же, как в Ирландии святая Бригита смешалась с языческой богиней Бригиндо. В результате возник образ, где почти божественное величие приписывается герою, живущему в конкретном месте в конкретное время. Как в Бретани, так и в Уэльсе артуровская легенда оказалась тем центром, вокруг которого объединилось множество других кельтских преданий, относившихся к самым разным персонажам; кроме того, в Бретани она обогатилась материалом, заимствованным из сказаний о Карле Великом. Обработав бретонские повести, Кретьен де Труа придал им ту форму, в которой миф об Артуре завоевал весь мир и благодаря которой в XII—XIII столетиях он стал тем, чем была в более поздние времена легенда о Фаусте, — сосудом, который каждая эпоха наполняла собственным содержанием.

АРТУРОВСКАЯ ЛЕГЕНДА В УЭЛЬСЕ

С континента, и в первую очередь — из Бретани, история Артура возвратилась в Уэльс в измененном и сильно приукрашенном виде. Генрих Циммер в одной из своих блестящих работ по данному предмету замечает: «Валлийская литература предоставляет нам явное свидетельство того, что правитель Южного Уэльса, Рис-ап-Теудур, побывавший в Бретани, в 1070 г. принес оттуда в Уэльс до тех пор неизвестную здесь историю артуровского Круглого стола». Известно, что под знаменами Вильгельма Завоевателя в Англию явилось немало бретонских баронов. Однако те, кто принес в Уэльс артуровские сказания, наверняка обнаружили здесь множество уже существующих легенд об Артуре, притом совершенно иного характера. Помимо памяти об историческом Артуре, «военном предводителе» Ненния, у кельтов почиталось также особое божество по имени Артай. Вероятно, именно его мы встречаем под именем Артура в единственной имеющейся в нашем распоряжении подлинно валлийской «артуровской» легенде — в повести о Килухе и Олвен из «Мабиногиона». В Уэльсе, как и в остальной Европе, было переведено немало повестей артуровского цикла, созданных Кретьеном и другими континентальными авторами, но, по сути, именно здесь они появились позднее всего и пользовались наименьшим успехом. Эти сказания вступали в противоречие с древней местной традицией, как исторической, так и мифологической, в них было слишком много чуждых валлийскому духу элементов, и они так никогда и не прижились в Уэльсе. До Ирландии они не добрались вовсе.

Эти несколько вступительных замечаний не претендуют, разумеется, на роль полноценного разбора проблемы артуровских легенд — это тема слишком обширна, и в ней имеется множество тонкостей исторического, мифологического, мистического и т. д. характера. Моей целью было определить взаимоотношения между этими легендами и подлинной кельтской литературой и объяснить, почему в последующем очерке валлийских преданий о них практически не будет речи. Великий артуровский миф, возникший сложным, описанным выше путем и завоевавший весь континент, как якобы сделал и его герой,

никоим образом не принадлежит кельтской нации и не существует на кельтских языках, если не считать переводов и пересказов.

ГЭЛЬСКИЕ И ВАЛЛИЙСКИЕ ЛЕГЕНДЫ В СОПОСТАВЛЕНИИ

Кельтские мифы и предания, дошедшие до нас на валлийском языке, от сохранившихся на ирландском или шотландском в известной степени отличаются. Валлийский материал значительно менее обширен и менее древен. Повести, вошедшие в «Мабиногион», взяты главным образом из рукописи XIV в., озаглавленной «Красная книга Хергеста». Предание о Талиесине восходит к другому источнику — рукописи XVII в. Как предполагают ученые, четыре древнейших сказания «Мабиногиона» сформировались в том виде, в каком мы их знаем, в X или XI столетиях, в то время как некоторые ирландские саги, например повесть об Этайн и Мидире или о смерти Конайре, следует возводить к VII или VIII вв. Не будем забывать, что предание о приходе Партолона было известно уже Неннию, писавшему около 800 г. Естественно поэтому ожидать, что мифологическую составляющую в валлийских повестях изначально намного труднее вычленить, нежели в раннеирландских. Интерес к мифу угасал, интерес к сюжету возрастал; задачей барда было не столько воспроизвести сакральный текст, сколько развлечь правителя и его двор. В валлийских сказаниях очевидно также влияние континентальных рыцарских романов; со временем оно фактически стало определяющим.

РЫЦАРСКИЕ РОМАНЫ НА МАТЕРИКЕ И У ГЭЛОВ

Во многом ирландцы предвосхитили идеи этих романов. Благородная учтивость врагов по отношению друг к другу; отчаянная гордость, запрещающая воину пользоваться слабостью раненого противника; чрезвычайная точность, с которой соблюдались обязанности каждой касты, — весь этот настрой, образ мышления, столь непривычный в литературе классической античности, выглядит вполне естественным в континентальных средневековых романах XII и последующих столетий. Но он стал отличительной особенностью ирландской литературы несколькими веками раньше. Однако в ирландских сказаниях практически напрочь отсутствует центральная тема рыцарских романов — тема любви или, скорее, служения женщине. Сочинитель на материке чувствовал, что никак не может обойтись без этого побудительного мотива. Но в гэльских текстах мы ни разу не столкнемся с «культом прекрасной дамы», который помогал переносить любые испытания английским, французским и немецким рыцарям. Ирландцу никогда не пришло бы в голову строить сюжет вокруг любовной страсти, благодаря которой средневековая Дульсинея вдохновляла на подвиги своего верного рыцаря. В двух наиболее знаменитых любовных историях Ирландии, в саге о Дейрдре и «Преследовании Диармайда и Грайне», женщины выступают как активное начало, а мужчины неохотно поддаются им. Романтическая любовь, превращающая женщину в богиню, когда священным долгом рыцаря становится служение даме сердца, присутствовала и в литературе Уэльса, хотя никогда не занимала здесь такого места, как в европейских и английских романах. Эта тема возникает в относительно древней повести о Килухе и Олвен. Она весьма развита также и в позднейших преданиях, таких, как «Придери» и «Хозяйка источника». Здесь перед нами — показатель того, насколько валлийская литература в сравнении с ирландской утратила свои подлинно кельтские черты и подверглась воздействию чужеродных влияний; разумеется, речь не идет о какой-либо оценке этого явления.

ГЭЛЬСКАЯ И ВАЛЛИЙСКАЯ МИФОЛОГИЯ: НУД

Наиболее богаты мифологическими элементами древнейшие валлийские сказания, известные под заглавием «Четыре ветви Мабиноги»; впрочем, такого рода элементы встречаются в более или менее узнаваемой форме практически во всех средневековых повестях, и даже у Мэлори — в сильно измененном виде. Мы можем узнать некоторых персонажей, общих для всех кельтских земель. Например, в этих сказаниях фигурирует некто по имени Нуд или Ллуд, очевидно божество солнца. Посвященное ему (под именем Ноденса) святилище римского периода сохранилось близ Лидни, на реке Северн. На табличке, найденной неподалеку, имеется изображение этого бога. Он окружен ореолом света; его сопровождают летящие духи и тритоны. Так и хочется вспомнить о Племенах богини Дану, напрямую связанных с морем; а поскольку в валлийской легенде применительно к Нуду используется эпитет, означающий «серебряная рука» (хотя смысл его не разъясняется ни в одном сохранившемся предании), естественно объединить этого Нуда и Нуаду Серебряная Рука, предводителя Племен богини в битве при Маг-Туиреде. По преданию, на месте собора Святого Павла в Лондоне располагалось святилище Ллуда; согласно Гальфриду Монмутскому, вход в него назывался на языке бриттов Parth Ludd, что саксы перевели как Ludes Geat.

ЛЛИР И МАНАВИДАН

Опять-таки, когда мы встречаем в валлийских текстах персонажа по имени Ллир и его сына Манавидана, естественно соотнести их с ирландским Лиром и его сыном Мананнаном, богами моря. Ллир-честер, теперь — Лестер, был некогда центром поклонения Ллиру.

ЛЛЕУ ЛЛАУ ГИФЕС

И напоследок следует обратиться к одному из героев повести «Мат, сын Матонви». Его зовут Ллеу Ллау Гифес; рассказчик переводит это имя как Лев Твердая Рука, в объяснение чего приводится целая история, к которой мы еще вернемся. Однако стоит нам обнаружить, что герой этот наделен свойствами солярного божества (например, он удивительно быстро становится взрослым), и в особен- ности когда профессор Рис сообщает, что «Гифес» первоначально означал вовсе не «верный» или «твердый», а «длинный», становится ясно, что перед нами — смутный призрак того божества, которое гэлы называли Луг Длиннорукий. Прозвище оказалось непонятым, и это дало толчок к созданию новой легенды.

Все эти соответствия можно проследить и более детально. Нам достаточно указать на их наличие, чтобы засвидетельствовать первоначальное единство гэльских и валлийских мифов. И в тех и в других сказаниях присутствует одинаковый набор мифологических представлений. Однако в валлийских вычленить их сложнее; здесь герои и их взаимоотношения выписаны менее тщательно, они менее однозначны. Похоже на то, как если бы разные племена, усвоившие одну и ту же мифологическую картину мира, давали разные имена и приписывали разные судьбы членам одного, по сути, пантеона. Бардическая литература в том виде, в каком она дошла до нас, несет в себе признаки возвышения то одного, то другого из этих племенных культов. Свести сохранившиеся рассказы в единую систему, вообще говоря, невозможно. И тем не менее, нам хотелось бы предложить читателю нечто вроде ключа к этой путанице.

ДОМА ДОН И ЛЛИРА

Основными следует счесть два божественных «дома», или рода, — это род Дон, матери-богини (соответствует ирландской Дану), и род Ллира. Муж Дон — Бели (в Ирландии — Биле), бог смерти, а потомки ее — Дети Света. Род Ллира (Лира) более близок не к ирландским Племенам богини Дану, а к фоморам. Как и в ирландских ле-

гендах, представители двух родов вступают в брак — Пе-нардун, дочь Дон, становится женой Ллира. У Дон есть брат, Мат, чье имя означает «богатство» или «сокровище» (ср. имя греческого Плутона); они — дети персонажа, черты которого не вполне ясны, — Матонви.

РОД АРТУРА

В позднейшие времена к пантеону четырех древнейших сказаний «Мабиногиона» присоединилась другая группа божеств, возглавляемая Артуром, или богом по имени Артай. Он занял место Гвидиона, сына Дон, и другие божества из его окружения в той или иной степени связали на себя роли прочих героев раннего цикла. Ниже читателю предлагаются генеалогии, которые должны прояснить взаимосвязи этих персонажей. Следует, однако, помнить, что эти схемы создают впечатление точности и четкости, совершенно не соответствующее неопределенности варьирующихся мифологических описаний. Но все же они могут оказаться полезны, как приблизительная карта в неизведанной местности, и помочь сориентироваться читателю, в первый раз знакомящемуся с этой территорией. Исключительно эту цель я ставил перед собой, помещая их здесь.

ГВИН АП НУД

Бог по имени Гвин ап Нуд, подобно Финну гэльских преданий, оставил в сознании валлийцев самый устойчивый след. Он — могучий воин и охотник, его веселит грохот ломающихся копий, и, подобно Одину, он собирает души героев в своем королевстве теней, ибо, хоть и принадлежит к роду богов света, царство его — это своего рода валлийский Гадес. Каждый год в определенный день мая он сражается с Гвитиром, сыном Грейдаула (Победителем, сыном Пылающего), за Крейдилад, дочь Ллуда, что, конечно, символизирует схватку между зимой и летом за цветущую, плодородную землю. Как пишет Чарльз Сквайр, «позднее он стал считаться правителем Тилвит Тег, валлийского Волшебного народа, и едва ли память о нем и теперь исчезла из его последнего прибежища — романтической долины в Ните... Он — Дикий охотник Уэльса и Западной Англии, и кое-где в пустынных местах по ночам и сейчас слышится лай его охотничьей своры». В великолепной поэме из «Черной книги Кармартена» он предстает как божество войны и смерти; он беседует с Гвиднеем Гаранхиром, пришедшим просить покровительства. Я процитирую лишь несколько строф; всю поэму целиком можно найти в замечательной книге Сквайра:

Я пришел с поля битвы, с поля сражений,

Со щитом в израненной руке;

Шлем мой пробит тысячью брошенных копий.

Круглы копыта моего коня — вихря битвы,

Прекрасным зовусь я — Гвин, сын Нуда,

Возлюбленный Крейдилад, дочери Ллуда...

Был я там, где погиб Гвендолен,

Сын Кейдава, столп песен;

Вороны там кричат над ручьями крови.

Был я там, где убили Брана,

Сына Иверида, великого славой,

Вороны там кричат над полем битвы.

Был я там, где погиб Ллахей,

Сын Артура, воспетый в песнях,

Вороны там кричат над ручьями крови.

Был я там, где убили Меврига,

Сына Каррейана, благородством славного,

Вороны там кричат над телами воинов.

Был я там, где убили Гваллавга,

Сына Гохолета, искусного, умелого,

Стоявшего против Ллойгир сына Ллейнавга.

Был я там, где погибли мужи Британии,

Везде, от восточных земель до самого севера;

Я — хранитель кургана.

Был я там, где погибли мужи Британии,

Везде, от восточных земель до самого юга,

Я жив, они же — мертвы.

МИРДДИН, ИЛИ МЕРЛИН

В мифологическом окружении Артура Мирддин занимает место бога неба и солнца, Нуда. Одна из валлий-ских триад сообщает, что Британия до ее заселения носила название Класс-Мирддин — Участок Мирддина. Уместно припомнить ирландский обычай называть разные излюбленные места «пастбищами солнца» — так назвала Дейрдре свое любимое обиталище в Глен-Этив. Профессор Рис выдвинул гипотезу, что именно Мирдди-ну в первую очередь поклонялись в Стоунхендже, поскольку, согласно Гальфриду Монмутскому, Стоунхендж был воздвигнут Мерлином — в этого чародея Мирддин Превратился под воздействием христианства. Мы знаем, Что Мерлин жил то ли в хрустальном доме, то ли в цветущем кусте боярышника, то ли в чем-то вроде облака, ТО ли в «жилище, построенном не из железа, не из стали, не из дерева и не из камня, а из воздуха, с помощью заклинания столь сильного, что оно не будет разрушено до конца мира». Со временем он переселился на остров Бардсей, отплыл «прочь с самой западной оконечности Карнавоншира... он ушел вместе с девятью бардами и взял с собой «Тринадцать сокровищ Британии», с тех пор потерянных для людей». Профессор Рис указывает, что греческий путешественник Деметрий, предположительно навещавший Британские острова в I в. н. э., упоминает остров на западе, где якобы заточен «Кронос» вместе с девятью его соратниками, а Бриарей следит за ним, спящим, «ибо оковы, выкованные для него, — сон». Перед

нами, разумеется, эллинизированный (как это было в обычае древних авторов, пересказывающих мифы варваров) вариант легенды об уходе солнечного бога за западное море, где он оказывается во власти сил тьмы.

НИННИАВ И ПЕЙБАВ

Присутствующие в генеалогической таблице Нинниав и Пейбав играют весьма незначительную роль в валлийской мифологии, однако сказание, в котором они появляются, интересно само по себе. Это два брата, короли Британии, и однажды звездной ночью они вместе вышли на прогулку. «Посмотри, какое у меня прекрасное, просторное поле», — сказал Нинниав. «Где же оно?» — спросил Пейбав. «Там, вверху, насколько хватает глаз», — указал на небо Нинниав. «Тогда взгляни, как мой скот пасется на твоем поле», — молвил Пейбав. «Где же он?» — спросил Нинниав. «Это все сияющие звезды, и луна — их пастух», — отвечал Пейбав. «Они не смеют пастись на моем поле!» — воскликнул Нинниав. «А я сказал, они будут это делать», — отозвался Пейбав. «Нет». — «Да». Так и шло; сперва они ссорились, потом объявили друг другу войну, армии их погибли, а земли опустели; в конце концов в наказание за глупость и вздорность братья были превращены в быков.

«МАБИНОГИОН»

Теперь мы переходим к собранию основных валлийских мифов и легенд, которые леди Шарлотта Гест преподнесла миру в своем великолепном переводе. Название ее книги, «Мабиногион», представляет собой форму множественного числа от слова «mabinogi», которым обозначалось предание, входящее в обязательный репертуар барда-ученика, то, что необходимо знать каждому сказителю. Строго говоря, к mabinogi в этом собрании относятся только первые четыре повести, образующие единое целое. Они принадлежат к числу древнейших валлийских саг.

ПУИЛЛ, ПРАВИТЕЛЬ ПОТУСТОРОННЕГО МИРА

Первая из них — история о том, как Пуйлл, владыка Диведа, получил титул повелителя Аннувина, земли, которая у валлийцев соответствует ирландской Волшебной Стране или Земле Мертвых. Основа ее — миф, но атмосфера пронизана духом рыцарства.

Итак, однажды Пуйлл охотился в лесах Глин-Кух и вдруг увидел чужую собачью свору, которая гнала оленя. Псы были белые с красными ушами. Если бы Пуйлл был поопытнее, он бы сразу понял, с чем имеет дело, поскольку именно таковы цвета потустороннего мира — рыжий человек и пес с красными ушами всегда ассоциируются с волшебством. Но Пуйлл прогнал чужих собак и натравил на зверя своих собственных. Тут подскакал всадник благородной наружности и упрекнул его в неучтивости. Пуйлл готов искупить свою вину, и тут возникает уже известная нам тема «спасения Волшебной Страны». Имя незнакомца — Араун, и он — король Аннувина. На его владения постоянно покушается Хавган, его сосед, и Араун просит Пуйлла через год встретиться с ним на поединке. До того времени Пуйлл в обличье Арауна будет править в Аннувине, а Араун в обличье Пуйлла — в Диведе. Пуйлл получает указание, как победить врага. Его необходимо убить одним ударом, потому что после второго к нему сразу вернется вся его сила.

Пуйлл соглашается и отправляется в Аннувин. Здесь он сталкивается с непредвиденной трудностью. Прекрасная жена Арауна приняла его за своего мужа. Но когда король и королева отправлились в спальные покои, Пуйлл отвернулся к стене и не сказал женщине ни слова; до самого рассвета он так и не дотронулся до нее. Затем они встали, и Пуйлл пошел на охоту. Он стал править королевством, но, как бы он ни выказывал жене Арауна свою любовь прилюдно, каждая ночь проходила так же, как первая.

Наконец приблизился день битвы, и, как это обычно делают воины в ирландских сагах, Пуйлл и Хавган встретились у брода. Они сразились, и Пуйлл первым же ударом копья пронзил противника насквозь. «Во имя неба, — возопил Хавган, — добей меня и закончи начатое!» — «Я не стану делать этого, чтобы не раскаяться, — сказал Пуйлл. — Пусть другой убьет тебя, я не буду». Тогда Хавган понял, что ему пришел конец, и попросил своих рыцарей унести его; а Пуйлл стал господином обоих королевств и властителем всей земли Хавган, и правители ее принесли ему клятвы верности.

Затем он в одиночку отправился в Глин-Кух, чтобы встретиться там с Арауном, как было договорено между ними. Араун поблагодарил его за все и сказал: «Когда ты приедешь домой, то своими глазами увидишь, что я сделал для тебя». Они снова поменялись обликами, и каждый отправился в собственные владения.

Во дворце в Аннувине день прошел в веселье и торжестве, и никто, кроме короля, не знал, что случилось. Когда наступила ночь, Араун поцеловал и приласкал свою жену так, как прежде, и она стала размышлять, в чем же причина этой перемены и той, которая произошла год и день тому назад. Араун дважды или трижды обращался к ней с вопросом, но она, задумавшись, не отвечала ему. Тогда он спросил, почему она молчит. Она же сказала: «Уже год я не говорила столько слов в этой комнате». — «Разве мы не беседовали?» — спросил он. «Нет, — отвечала она, — уже год между нами не было ни разговоров, ни ласк». «О небо! — подумал Араун. — Другом моим стал человек самый верный и самый честный в дружбе». И он поведал своей королеве о том, что произошло. «Поистине ты приобрел верного друга», — молвила она.

А Пуйлл, вернувшись в свою страну, собрал вождей и советников и спросил, как, по их мнению, он правил этот год. «Господин, — сказали они, — никогда еще ты не был столь мудр, столь добр и столь щедр. Никогда еще твоя справедливость не сияла так над всеми твоими подданными, и никогда еще они не ценили ее так высоко». Тогда Пуйлл рассказал им о своих приключениях. «Воистину, господин, — сказали они, — мы благодарим небо за то, что оно послало тебе такого друга, а тебя просим, не отнимай у нас то, к чему мы привыкли за последний год». — «Клянусь небом, я ни в чем вас не обижу», — пообещал Пуйлл.

Так два короля укрепили свою дружбу и послали друг другу много коней, гончих собак и драгоценных камней; и в память об этом приключении Пуйлл получил титул Повелителя Аннувина.

СВАДЬБА ПУЙЛЛА И РИАННОН

Близ замка Пуйлла в Нарберте возвышалась гора под названием Арберт; существовало поверье, что тот, кто сядет на ее вершине, либо получит множество ран, либо увидит чудо. Однажды, когда все знатные вожди собрались на пир у Пуйлла в Нарберте, король объявил, что хочет подняться на гору и посмотреть, что будет.

Так он и поступил и вскоре увидел, как по дороге к нему направляется дева, облаченная в сверкающие золотом одежды, сидящая верхом на белоснежной лошади. «Знает ли кто из вас эту даму?» — спросил Пуйлл своих воинов. «Нет, господин», — ответили они. «Тогда пусть один из вас подойдет к ней и спросит, как ее зовут и откуда она пожаловала к нам». Но когда всадники подъехали к ней, дева стала удаляться от них, и, как бы они ни спешили настичь ее, расстояние между ними оставалось тем же, хотя белый конь вроде бы и не ускорял шага.

Несколько раз Пуйлл отправлял людей, чтобы задержать незнакомку и расспросить, но все напрасно.

В очередной раз поднявшись на гору и увидев приближающуюся прекрасную деву на белом коне, король сам отправился в погоню, но дева ускользала от него так же, как раньше — от его слуг, пока он наконец не воскликнул: «О госпожа, во имя того, кого ты любишь сильнее всех, прошу тебя, остановись!» — «С радостью, — отвечала она, — и твой жеребец устал бы меньше, попроси ты меня раньше об этом».

Пуйлл спросил, что привело ее в эти края, и она сказала: «Я — Рианнон, дочь Хевида Хена. Меня хотели отдать замуж против моей воли, но мне не нужен никто, кроме тебя, если ты меня не отвергнешь». — «Клянусь небом! — воскликнул Пуйлл. — Если бы мне пришлось выбирать между всеми дамами и девицами на земле, я бы выбрал тебя».

И они договорились, что ровно через год Пуйлл приедет во дворец Хевида Хена и попросит ее руки.

Пуйлл сдержал обещание, явился в замок вместе с двенадцатью рыцарями, обнаружил, что там его уже ждет великолепное пиршество, и воссел между своей возлюбленной и ее отцом. Когда они пировали и беседовали, в залу вошел высокий юноша благородной внешности, с рыжеватыми волосами, одетый в атлас, и поприветствовал Пуйлла и его воинов. Пуйлл пригласил его сесть за стол вместе с ними. «Нет, — отказался юноша, — я пришел сюда просителем, и потому не откажи выслушать меня». — «Проси, чего хочешь, — сказал наивный жених, — и, будь это в моей власти, я ни в чем не откажу тебе». — «Ах! — вскричала Рианнон. — Зачем ты так ответил?» — «Но он ответил так перед всеми знатными рыцарями и дамами, — сказал юноша, — и вот чего я прошу: отдай мне твою невесту Рианнон и место на праздничном пиру в этом дворце». Пуйлл молчал. «Можешь молчать, сколько тебе будет угодно, — сказала Рианнон. — Никто еще не поступал глупее тебя». И она объяснила, что рыжеватый юноша — это Гваул, сын Клуда, тот самый, кого прочили ей в мужья.

Пуйлл связал себя словом, но Рианнон объяснила, что место на пиру не может быть отдано Гваулу, поскольку это не во власти Пуйлла, но что она сама станет женой сына Клуда через год; тогда состоится и новый брачный пир. А Пуйллу она изложила план спасения и дала ему некий волшебный мешок.

Прошел год. Гваул пришел, и снова был устроен пир, на котором уже он, а не Пуйлл сидел во главе стола. В разгар веселья в зал неожиданно вошел нищий в лохмотьях, в огромных башмаках, с мешком на спине. Он обратился со смиренной просьбой к Гваулу. Просьба состояла в том, чтобы наполнить его мешок едой с праздничного стола. Гваул радостно согласился, и слуга отправился исполнять желание пришельца. Но сколько бы в мешок ни клали, он никак не наполнялся — постепенно там оказались все лакомые яства, и Гваул наконец воскликнул: «Неужели твой мешок бездонный?» — «Нет, клянусь небом, — отвечал Пуйлл — ибо это был, разумеется, он, — в него не так много и помещается, если только богатый и знатный господин не побрезгует влезть в него и утоптать, приговаривая: «Довольно уж тут всего». Рианнон убедила Гваула самого проверить вместимость мешка. Стоило ему поставить туда обе ноги, как Пуйлл поднял края мешка и завязал его над головой жениха. Затем он затрубил в рог, и тут же его притаившиеся снаружи воины ринулись в залу и связали людей Гваула. «Кто это в мешке?» — спрашивали одни. «Барсука поймали», — отвечали другие, и все пинали и катали по полу неудачливого жениха. Так была изобретена игра «Барсук в мешке».

Наконец из-под слоя ткани послышался голос. «Господин, — воскликнул Гваул, — послушай меня, я большего стою, чем быть забитым тут до см'ерти!» — «Он прав», — сказал Хевид Хен.

В результате сошлись на том, что Гваул сам заплатит и просителям, и певцам, явившимся на свадьбу; что он откажется от Рианнон и не станет мстить Пуйллу. Были найдены поручители, и Гваула вместе с его людьми отпустили восвояси. Пуйлл же стал мужем Рианнон и щедро раздавал дары направо и налево; а когда праздник закончился, молодожены отправились в Дивед, во дворец Нарберт, и Рианнон каждого знатного мужа и знатную даму своего нового королевства одарила перстнем, браслетом или драгоценным камнем. Два года они мирно правили своей страной; но, как мы увидим, Гваул не окончательно исчез со сцены.

НАКАЗАНИЕ РИАННОН

У Пуйлла все еще не было наследника, и его рыцари убеждали его взять другую жену. «Дайте мне год, а потом я сделаю, как вы пожелаете», — сказал король. В тот год у них родился сын; но, хотя за матерью и ребенком ухаживало шесть женщин, к утру все, включая Рианнон, заснули; а когда няньки проснулись — ребенок исчез! «Нас убьют за это», — сказала одна из них, и, боясь смерти, они составили страшный план: они убили щенка только что ощенившейся гончей, положили кости рядом со спящей Рианнон, а лицо ее и руки вымазали кровью. Когда же родильница пробудилась и спросила, где ее ребенок, ей отвечали, что ночью она разорвала и съела своего сына, а они вшестером не смогли помешать ей — и никакими средствами она не смогла убедить их сказать правду.

Когда эту историю рассказали Пуйллу, он не стал прогонять Рианнон, как настаивали его приближенные, но на нее было наложено наказание — каждый день ей предстояло сидеть у коновязи рядом с воротами замка, рассказывать свою повесть каждому проходящему и предлагать путнику отнести его во дворец на своей спине. Некоторое время она действительно этим занималась.

ПРИДЕРИ НАЙДЕН

В Гвенте-Исе-Койде жил в то время человек по имени Тейрнион, и у него была самая прекрасная кобыла в мире; над ней тяготел, однако, некий рок, ибо, хотя она жеребилась каждый год в первую ночь мая, жеребят еще никто ни разу не видел. Наконец Тейрнион решил выяснить, что происходит. Когда кобыле пришел срок, он вооружился и засел в конюшне. Кобыла ожеребилась, ее отпрыск поднялся на ножках, и Тейрнион изумился его красоте и величине, как вдруг снаружи послышался шум, через окно просунулась рука с длинными когтями и ухватила жеребенка. Тейрнион немедленно отсек эту руку по локоть; она осталась в конюшне вместе с детенышем, а снаружи послышались отчаянные стоны и крики. Воин бросился наружу, оставив дверь открытой, но в темноте ничего не увидел. Вернувшись, на пороге конюшни он обнаружил спеленутого младенца, укутанного в атласный плащ. Он поднял дитя и принес его спящей жене. У нее не было детей, хотя она очень любила их, и на следующий день она объявила служанкам, что сама родила этого ребенка. Тейрнион и его жена назвали мальчика Гури Золотоволосый, ибо волосы его были светлыми как золото; он рос так быстро, что в два года выглядел на шесть, и вскоре ему позволили ездить на жеребенке, родившемся в ту ночь, когда его нашли.

Тем временем Тейрнион услышал историю Рианнон; когда же мальчик немного подрос, он рассмотрел внимательно его лицо и различил в нем черты Пуйлла, владыки Диведа. Он рассказал об этом жене, и они договорились отвезти ребенка в Нарберт и оправдать таким образом Рианнон.

Тейрнион, два рыцаря и Гури верхом на молодом жеребце приблизились ко дворцу и увидели рядом с коновязью Рианнон. «О воины, остановитесь, — сказала она, — и я всех по очереди донесу вас до дворца в наказание за то, что я убила своего сына». Они, разумеется, отказались. Пуйлл очень обрадовался, увидев своего друга, и устроил в его честь пир. Тут Тейрнион и рассказал историю жеребенка и мальчика. «Госпожа, вот твой сын, — сказал он Рианнон, — и тот, кто оболгал тебя, совершил злое дело». Все собравшиеся сразу же признали в ребенке сына Пуйлла, и Рианнон воскликнула: «Боже мой! Если это правда, пришел конец моим мучениям!» Тогда знатный рыцарь Пендаран молвил: «Ты назвала своего сына Придери [мучение], и ему прекрасно подходит это имя: Придери, сын Пуйлла, владыки Аннувина». На этом все и согласились, и с тех пор так и называли мальчика.

Обласканный Тейрнион вернулся домой; Пуйлл предлагал ему богатые дары — коней, собак и драгоценные камни, но он не взял ничего. Придери же воспитывали так, как подобает воспитывать королевского сына, и он стал искусен во всем, что надобно знать правителю, и после смерти отца унаследовал власть над семью округами Диведа. Мало того, он присоединил к ним и другие чудесные земли и со временем взял в жены Кикву, дочь Гвинна Гохойва из рода Каснара, повелителя Британии.

СКАЗАНИЕ О БРАНЕ И БРАНВЕН

Бендигейд Бран, или Бран Благословенный, как мы и будем его здесь называть, уже ставший королем Могучего острова (Британии), находился однажды у себя во дворце в Харлехе вместе с братом, Манавиданом, сыном Ллира, и сестрой Бранвен. Также там были Ниссьен и Эвнисьен, сыновья Пенардун и Айроссвита. Ниссьен был мягким и нежным юношей и всегда мирил своих родственников в случае необходимости; Эвнисьен же, напротив, больше всего любил сеять раздоры и ссоры.

Однажды, когда Бран, сын Ллира, сидел на скале в Харлехе и любовался морем, он увидел, как со стороны Ирландии мчатся тринадцать кораблей. Они были богато украшены, на мачтах развевались цветные флаги, а на носу первого судна стоял человек со щитом, обращенным узким концом вверх — в знак мира.

Высадившись, чужестранцы поприветствовали Брана и объяснили, в чем состоит их дело. С ними приплыл Мато-лух, король Ирландии; ему-то и принадлежали корабли, и он надеялся получить руку Бранвен, дочери Ллира, чтобы Ирландия и Британия объединились и стали сильнее. «А Бранвен была одной из трех самых знатных дам острова и самой прекрасной из всех дам и девиц на земле».

Ирландцев хорошо приняли, и Бран, посоветовавшись со своими рыцарями, решился выдать Бранвен за Матолу-ха. Брачный пир решили устроить в Аберфрау, и там были поставлены шатры, поскольку ничье жилище не могло вместить великана Брана. Все мирно веселились и радовались, и Бранвен стала женой ирландского короля.

На следующий день Эвнисьен случайно проходил мимо места, где рядком стояли кони Матолуха, и спросил, чьи они. «Это кони Матолуха, короля Ирландии, — ответили ему, — который взял в жены твою сестру Бранвен». Эвнисьен обиделся: «Неужели отдали в жены мою сестру и даже не спросили у меня совета? За что мне такое оскорбление?» И тут он скользнул между коней и — кому обрезал губы до самых зубов, кому — уши едва ли не до черепа, кому — хвосты целиком до крупа, а если мог дотянуться до лошадиных глаз, то и их вырезал напрочь.

Услышав, что произошло, Матолух изумился и разгневался и велел своим людям собираться в обратный путь. Бран послал гонцов узнать, что случилось, а узнав, отправил Манавидана мириться. Матолуху предложили столько же здоровых коней, сколько было покалечено, а также серебра столько, сколько весил он сам, и в придачу золотое блюдо величиной с его лицо. «Уговорите его возвратиться, и мы заключим с ним мир на любых условиях», — прибавил Бран. Но поскольку Эвнисьен был сыном матери короля, его не могли предать смерти, как он того заслуживал.

ВОЛШЕБНЫЙ КОТЕЛ

Матолух принял условия, но не слишком повеселел, и тогда Бран предложил ему еще одно сокровище — волшебный котел, обладавший следующим достоинством: если положить в него убитого, то он выйдет оттуда здоровым и сильным, правда, не сможет говорить. Бран и Матолух долго беседовали об этом котле, который, как выяснилось, был привезен из Ирландии. Невдалеке от некоего холма (без сомнения, сида) в Ирландии находится озеро под названием Котел-озеро. Там Матолух повстречал однажды высокого уродливого мужчину и женщину, которая была в два раза его больше; мужчина тащил на спине котел. Они стали служить королю. Через шесть недель женщина родила сына — полностью вооруженного воина. По-видимому, это повторялось каждые шесть недель, поскольку к концу года странная пара (очевидно, бог и богиня войны) имела уже несколько детей, беспрестанные злобные выходки которых настроили против них всю страну. Наконец, чтобы избавиться от них, Матолух соорудил железный дом и запер всех их там. Он обложил постройку углем и зажег его, надеясь изжарить странное семейство. Однако, когда стены раскалились добела и начали плавиться, муж и жена прорвались через них и бежали; дети же погибли. С этого места Бран перехватил нить повествования. Мужчина, носивший имя Ллассар Ллайсгивневид, и его жена Ки-мидей Кимейнвол явились в Британию; Бран приютил их, и в благодарность за его доброту они отдали ему котел. С тех пор в стране расплодилось множество их отпрысков; они живут в прекрасно укрепленных крепостях и носят самое лучшее оружие.

Итак, Матолух получил котел в придачу к супруге и отплыл в Ирландию; Бранвен познакомилась там со всеми знатными рыцарями и дамами и «никого не отпустила от себя без подарка, будь то колечко, или браслет, или драгоценный камень, который не стыдно показать, выходя от королевы». А на исходе года она родила мужу сына — Гверна.

НАКАЗАНИЕ БРАНВЕН

Далее следует не вполне вразумительный поворот сюжета. На второй год (но не раньше) мужи Ирландии внезапно почувствовали себя оскорбленными из-за того, что совершил над их королем Эвнисьен, и решили отомстить следующим образом: низвести Бранвен до положения кухарки и заставить мясника каждый день бить ее в ухо. Корабли и лодки больше не должны были плавать в Камбрию, а мореходов, явившихся оттуда, следовало бросать в темницу, чтобы Бран не узнал, как обращаются с его сестрой. Но Бранвен вскормила маленького скворца и однажды привязала ему под крылышко письмо и объяснила, что делать. Он полетел в Британию, нашел Брана в Кайр-Сейонт, что в Арвоне, сел ему на плечо и расправил крылья. Письмо тут же заметили и прочли. Бран незамедлительно стал собираться в военный поход на Ирландию и отплыл во главе большого флота, оставив Британию под властью своего сына Карада-ука и шестерых других знатных мужей.

ВТОРЖЕНИЕ БРАНА

Вскоре к Матолуху примчались гонцы и рассказали ему об удивительном зрелище: на море вырос лес, а за лесом возникла гора с гребнем посередине и двумя озерами по обеим его сторонам. Причем лес и гора двигались в сторону Ирландии. У Бранвен спросили, не знает ли она, что это значит. Она объяснила, что лес — это мачты бриттского флота, а гора — это Бран, ее брат, бредущий по отмели, ибо «ни одному кораблю не под силу перевезти его по ней, слишком он тяжел»; гребень — его нос, а озера — два глаза.

Король Ирландии сразу собрал всех знатных мужей на совет, и они придумали следующий план. Необходимо выстроить огромный чертог, куда сможет поместиться Бран, — это должно умилостивить его; там следует накрыть пиршественный стол для него и его людей, Матолух же принесет ему клятву верности и передаст ему ирландское королевство. Однако ирландцы продумали и еще одну тонкость: на каждой из ста колонн в чертоге будет висеть по два кожаных мешка, куда заберутся вооруженные воины, готовые в нужный момент напасть на гостей.

МЕШКИ С МЯСОМ

Но первым в зал вступил Эвнисьен и, изучив «пронзительным взглядом» обстановку, тут же заметил мешки на столбах. «Что здесь?» — спросил он, подойдя к первому. «Мясо, господин», — отвечал один из ирландцев. Эвнисьен стал ощупывать мешок и, найдя голову воина, «сдавливал ее до тех пор, пока не почувствовал, что пальцы его соединились в мозге». Он перешел к следующему мешку и задал тот же вопрос. «Мясо», — был ответ. Та же участь постигла по очереди всех воинов, включая и того, на ком был железный шлем.

Затем начался праздник и воцарились мир и согласие, и Матолух отказался от правления Ирландией, передав власть маленькому Гверну. Все ласкали мальчика, пока он не оказался в руках Эвнисьена, который схватил его и швырнул в пылающий камин. Бранвен едва не прыгнула следом за ним, но Бран удержал ее. Тогда послышался ропот и крики, и воины Ирландии и Британии сошлись в битве и сражались до темноты.

СМЕРТЬ ЭВНИСЬЕНА

Ночью ирландцы разогрели волшебный котел и стали бросать туда тела погибших, и на следующее утро все воины были здоровыми и крепкими, хоть и немыми. Эв-нисьен впал в отчаяние, поняв, что навлек неисчислимые беды на своих соотечественников: «Пусть небо покарает меня, если я не найду достойный выход!» Он лег среди трупов ирландцев, притворившись мертвым, и в конце второго дня его бросили вместе с прочими в котел; там Эвнисьен так вытянулся и напрягся, что котел распался на четыре части, но и его сердце не выдержало усилий и разорвалось.

ВОЛШЕБНАЯ ГОЛОВА

В результате все ирландцы и все люди Могучего острова, кроме семерых, погибли — и даже Бран был ранен в ногу отравленной стрелой. Среди оставшихся в живых были Придери и Манавидан. Бран приказал отсечь себе голову. «Возьмите ее с собой, — сказал он, — отнесите на Белую гору в Лондоне' и похороните ее на вершине ли-

цом к Франции; ни один чужеземец не придет с войной в нашу землю, пока она останется там. По пути моя голова станет беседовать с вами и будет вам столь же добрым спутником, как я был прежде. В Харлехе будете вы пировать семь лет, и птицы Рианнон станут петь вам. В Гвалесе, что в Пенвро, будете вы пировать сорок лет да еще сорок лет, а моя голова станет говорить с вами и останется невредимой, пока не раскроете вы двери в Корнуолл. И тогда не медлите больше, а собирайтесь в дорогу, чтобы похоронить мою голову в Лондоне».

Тогда семеро отрубили голову Брана и вместе с Бранвен отправились исполнять его повеление. Но, когда они добрались до Абер-Алау, Бранвен вскричала: «Горе мне! Зачем я, несчастная, родилась на свет, если из-за меня погибли два острова!» Она испустила стон, и сердце ее разорвалось. Для нее возвели четырехгранный курган на берегу Алау, и место это зовется Инис-Бранвен и по сей день.

Семеро обнаружили, что за время их отсутствия Кас-валлаун, сын Бели, завоевал Британию и убил шестерых вождей, верных Карадауку. Убийца, искусный в колдовстве, сумел набросить на себя волшебный покров невидимости, и Карадаук видел лишь смертоносный меч, но не того, кто держал его, и сердце его разорвалось от этого горестного зрелища.

Путники добрались до Харлеха и семь лет слушали там пение птиц Рианнон, «и в сравнении с ними все прочие песни были грубы и неприятны». Потом они отправились в Гвалес, что в Пенвро, и нашли там прекрасный просторный чертог с видом на океан. Когда они вступили туда, они забыли все прошлые скорби и все, что приключилось с ними, и прожили там в радости и веселье восемьдесят лет, и чудесная голова говорила с ними как живая. Барды называют это время «Весельем Благородной Головы». В том чертоге было три двери; одна из них, выходившая на Корнуолл и Абер-Хенвелин, была заперта, а две другие — открыты. И однажды Хейлин, сын Гвина, сказал: «Да постигнет меня несчастье, если я не отопру эту дверь и не узнаю, правда ли была нам предсказана». Он отворил ее, и сразу ко всем вернулась память и пришла скорбь, и они немедля отправились в Лондон и похоронили голову на Белой горе, где она и оставалась, пока Артур, не желавший своей земле иной защиты, кроме крепких мечей, не вырыл ее оттуда. Это и есть «Третья Роковая Находка» Британии.

Так завершается эта варварская повесть, изобилующая элементами мифа, ключ к которым давно утрачен. Черты северной жестокости, в ней присутствующие, заставили отдельных исследователей предположить, что на формирование окончательного ее облика оказали влияние исландские саги. В пользу данной гипотезы говорит образ Эвнисьена. «Сеятель раздоров» встречается, конечно, и в чисто кельтских преданиях, но редко — в сочетании с оттенком героизма, отчетливо проступающим в описании кончины Эвнисьена. Кроме того, ирландский «злой язык» все-таки редко доходит до такой дьявольской вредоносности.

СКАЗАНИЕ О ПРИДЕРИ И МАНАВИДАНЕ

После всех этих событий Придери и Манавидан возвратились во владения Придери, и Манавидан взял в жены Рианнон, мать своего друга. Они жили так какое-то время в счастье и в довольстве. Однажды они поднялись на гору Горсед-Нарберт, и вдруг послышался гром и на землю пал тяжелый туман, так что в двух шагах не было ничего видно. Когда туман рассеялся, земля вокруг опустела — ни домов, ни людей, ни скота, ни полей. Дворец Нарберта, правда, стоял, но он был совершенно пуст — как если бы в живых остались только Придери, Манавидан и их жены — Киква и Рианнон.

Два года они жили, питаясь тем, что осталось во дворце, охотясь и собирая дикий мед; но в конце концов им это надоело. Манавидан предложил: «Давайте пойдем в Ллойгир и добудем там какие-нибудь инструменты». Они отправились в Херефорд и поселились там; Манавидан и Придери научились изготавливать седла, и Манавидан украшал их синей эмалью — он научился этому искусству у великого мастера Лласара Ллайсгивида. Но вскоре другие седельные мастера Херефорда, узнав, что люди покупают только седла Манавидана, сговорились убить пришельцев. Придери хотел сразиться с ними, но Манавидан убедил его перебраться в другое место.

Они поселились в другом городе и стали там делать невиданные щиты, но и оттуда их прогнали мастера-соперники. То же повторилось и в следующем селении, где они промышляли башмаками, и наконец все четверо решили возвратиться в Дивед. Там они стали жить охотой, как и раньше.

Однажды они подняли белого кабана и тщетно гнали его, пока он не привел их к огромному, высокому дворцу — никогда прежде в этом месте друзья не видели никаких построек. Кабан вбежал в замок, собаки — за ним, и Придери, вопреки совету Манавидана, чувствовавшему дурное волшебство, отправился на поиски собак.

В центре зала он обнаружил фонтан; рядом с ним на мраморной подставке стояла золотая чаша. Пораженный изяществом работы, Придери взял чашу в руку и не мог уже ни выпустить ее, ни уйти, ни даже закричать и, неподвижный и немой, остался стоять возле фонтана.

Манавидан возвратился в Нарберт и рассказал Рианнон, что произошло. «Плохим товарищем ты был, — сказала она, — и хорошего товарища ты потерял». На следующий день Рианнон сама отправилась в замок. Она нашла там Придери немого и оцепеневшего. Как и он, она коснулась чаши, и с ней произошло то же, что с ним; тут раздался удар грома, на землю пал тяжелый туман, а когда он рассеялся, замок исчез со всем своим содержимым, включая жертв колдовства.

Манавидан опять вернулся в Нарберт к Кикве, жене Придери. Та, узнав, что их осталось только двое, страшно опечалилась. «Ей даже расхотелось есть и стало безразлично, жива она еще или уже умерла». Манавидан, увидев это, сказал ей: «Ты ошибаешься, если горюешь так, боясь меня. Давным-давно я поверил Придери и как дружил прежде с ним, так буду дружить с тобой». — «Господь вознаградит тебя, — отозвалась Киква. — Этих-то слов я и ждала». С тех пор она осмелела и стала радостней.

Киква и Манавидан снова попытались прокормиться в Ллойгире обувным делом, но столкнулись с той же враждебностью и волей-неволей возвратились в Дивед. Однако на этот раз Манавидан взял с собой мешок пшеницы и засеял ею три поля. Когда пшеница созрела, он пришел на одно из них и объявил: «Завтра я буду жать». Но назавтра на этом поле не обнаружилось ничего, кроме голой стерни.

На следующий день повторилась та же история со вторым полем. Однако, когда очередь дошла до третьего, Манавидан вооружился и решил поймать неизвестного грабителя. В полночь он услышал шум и увидел, что на поле пришла огромная мышиная стая; каждая мышь взбиралась на стебель, отгрызала колос и уносила. Манавидан попытался погнаться за ними, но они оказались проворней, и ему удалось схватить только одного неловкого мышонка. Он завязал добычу в рукавицу, принес в Нарберт и рассказал Кикве, что произошло. «Завтра я повешу этого воришку», — объявил он; Киква, правда, сочла, что пытаться отомстить мыши ниже его достоинства.

На следующий день Манавидан поднялся на гору Нарберт и воткнул на ее вершине две раздвоенные палки для виселицы. Не успел он это сделать, как невдалеке показался школяр в лохмотьях — первый человек, который появился в этих местах за все время действия заклятия.

Школяр спросил, что он делает, и попросил оставить мышь в покое: «Человеку твоего звания не пристало касаться такого низкого существа». — «Клянусь небом, я не отпущу эту мышь», — заявил Манавидан; школяр предлагал ему фунт серебра, но вскоре сдался: «Как пожелаешь, господин. Просто я еще не видел, чтобы человек твоего звания касался руками мыши» — и ушел.

Стоило Манавидану положить на две палки поперечину, как на дороге появился священник в богатых одеждах, верхом на коне; беседа повторилась, правда, священник предлагал уже три фунта за жизнь мышонка, но наш герой так и не согласился. «Что ж, делай как знаешь», — молвил путник и проехал мимо.

Манавидан уже накинул петлю на шею мышонка, как вдруг узрел приближающегося епископа со свитой. Он отложил нитку и попросил у епископа благословения. «Пусть будет с тобой благословение Господне. А что ты делаешь?» — «Вешаю вора», — был ответ. Епископ предложил семь фунтов, «чтобы человек такого звания не марался о столь недостойное существо». Манавидан отказался. Дело дошло до двадцати четырех фунтов, а потом и до всех коней и всех богатств, которые вез с собой епископ — тщетно. «Тогда назови свою цену», — сказал епископ. «Назову, — согласился Манавидан. — Пусть получат свободу Придери и Рианнон». — «Будь по-твоему», — не возражал мнимый епископ. Далее Манавидан потребовал расколдовать семь округов Диведа и объяснить, кто же эта мышь и почему на страну было наложено заклятие. «Я — Ллуид, сын Килкойда, — объявил епископ, — а мышь — моя жена. Не будь она беременна, ни за что бы тебе не поймать ее». Тут необходимо вспомнить рассказ о свадьбе Рианнон. Заклятие было наложено на страну с тем, чтобы отомстить за друга Ллуида, Гваула, сына Клуда, с которым отец Придери и его рыцари так славно поиграли в «барсука в мешке» в замке Хевида Хена. Мыши-воришки были заколдованные дамы и воины Ллуида.

Затем чародея заставили пообещать, что никто больше не станет мстить ни Придери, ни Рианнон, ни самому Манавидану, и, когда два заколдованных пленника живыми и здоровыми появились на горе, Манавидан отпустил мышь. «Ллуид прикоснулся к мыши волшебной палочкой, и она превратилась в прекрасную молодую женщину». Оглядевшись вокруг, Манавидан увидел, что все окрестные земли ухожены и заселены, как в лучшие времена.

СКАЗАНИЕ О МАТЕ, СЫНЕ МАТОНВИ

Предыдущая повесть представляет собой, по сути, волшебную сказку, где элементы мифа хотя и присутствуют, но выражены предельно нечетко. Но предание, к рассмотрению которого мы приступаем теперь, имеет очевидную мифологическую основу. Центральная тема его — борьба сил света с силами подземного мира за обладание чудесными предметами, в нашем случае — за стадо волшебных свиней. Вначале мы узнаем о божестве по имени Мат, о котором бард говорит, что он мог существовать не иначе, как положив ноги на колени юной девушки — если только страну не сотрясала война. Мат — владыка Гвинеда, Придери же управляет двадцатью одним округом на юге. За порядком в Гвинеде следят племянники Мата, Гвидион и Гилвайтви, сыновья Дон; сам же Мат наслаждается жизнью, положив ноги на колени прекраснейшей девушки того времени, Гойвин, дочери Пебина из Дол-Пебин, что в Арвоне.

ГВИДИОН И СВИНЬИ ПРИДЕРИ

Гилвайтви влюбился в Гойвин, долго страдал и наконец доверился брату Гвидиону, который согласился помочь ему. Он пришел к Мату и попросил у него разрешения отправиться к Придери, дабы заполучить стадо свиней, подаренных Придери Арауном, королем Аннувина. «Это звери, каких никогда прежде не видывали на нашем острове, — сказал он, — и мясо их лучше мяса коров». Мат отпустил его, и вместе с Гилвайтви и еще десятью спутниками Гвидион поспешил в Дивед. Они явились ко двору Придери под видом бардов, их радушно приняли, а потом Гвидиона попросили что-нибудь рассказать. Порадовав всех своей повестью, он попросил в качестве награды свиней. Но у Придери был договор с подданными, согласно которому он не мог ни продавать, ни дарить свиней, пока их не станет втрое больше. «Но мы можем обменяться», — сказал Гвидион; с помощью колдовских чар он создал двенадцать роскошно убранных коней и двенадцать гончих, отдал их Придери и поспешил вместе со свиньями прочь со всей возможной скоростью, ибо, как объяснил он товарищам, чары имели силу лишь в течение суток.

Желаемый результат был достигнут — Придери пошел войной на Гвинед, Мат вооружился и приготовился дать ему бой, а Гилвайтви воспользовался возможностью и сделал Гойвин своей женой, хотя она вовсе не хотела этого.

ГИБЕЛЬ ПРИДЕРИ

Исход войны решил поединок между Гвидионом и Придери. «Силой, напором и колдовством Гвидион одолел Придери. А похоронен он был на Майн-Тириаук, над Меленридом; там его могила».

НАКАЗАНИЕ ГВИДИОНА И ГИЛВАЙТВИ

Вернувшись и узнав, что совершил Гилвайтви, Мат сделал Гойвин своей королевой, а братьев объявил вне закона. Какое-то время они скитались на границах страны, а потом пришли и сдались Мату. «Вы ничем не сможете искупить мой позор, не говоря уже о смерти Придери, — сказал он, — но, поскольку вы пришли, чтобы исполнить мою волю, я назначу вам наказание». Он обратил их в оленей и велел явиться через год.

Они пришли в назначенный срок и привели с собой молодого олененка. Олененка Мат обратил в человека и окрестил, а братьев превратил в двух диких вепрей. Через год они снова пришли вместе с маленьким поросенком, с которым обошлись как с олененком, а братья приняли облик волков. Минул еще год; волки явилисьвместе с волчонком, и на этот раз Мат их простил — братьям вернули их нормальный вид, их вымыли, умастили и одели в лучшие одежды.

СЫНОВЬЯ АРИАНРОД: ДИЛАН

Мату требовалась новая, невинная «держательница стоп», и Гвидион предложил для этой роли свою сестру Арианрод. Она пришла, и Мат спросил, девственна ли она. «Не знаю, господин, я такая, какая есть», — отвечала девушка. Но, когда Мат провел магическое испытание, она родила двух сыновей. Одного из них назвали Дилан, сын Волны — по-видимому, это некое валлийское морское божество. Как только его крестили, «он тут же нырнул в море и уплыл так быстро, как самая лучшая рыба... Волна всегда поддерживала его». После его кончины, которая, согласно легенде, последовала от руки его дяди Гованнона, плакали все волны Британии и Ирландии. Грохот приближающегося прилива в устье реки Конуэй местные жители и до сих пор называют «смертный стон Дилана».

ЛЛЕУ ЛЛАУ ГИФЕС

Другого ребенка сразу же схватил и спрятал Гвидион. Подобно прочим солнечным героям, малыш рос очень быстро; когда ему было четыре года, он выглядел восьмилетним ребенком. Однажды Гвидион взял его в гости к матери — Арианрод. Она ненавидела детей, из-за которых она не смогла занять место при короле, и стала упрекать Гвидиона за то, что он показал ей мальчика. «Как его зовут?» — спросила она. «У него нет имени», — отвечал Гвидион. «Тогда, — сказала Арианрод, — никто не даст ему имя, кроме меня». Разгневанный Гвидион удалился и провел ночь в своем замке Кайр-Датил.

Следует помнить, что, хотя в нашей легенде об этом ничего не сказано, согласно древнему мифу, очевидено, отец детей Арианрод и есть Гвидион.

КАК ЛЛЕУ ПОЛУЧИЛ ИМЯ

Гвидион решил, что его сын должен получить имя. На следующий день он взял с собой мальчика и пошел на побережье близ Кайр-Арианрод. Усевшись там, он, будучи знатоком колдовских чар, придал себе вид башмачника, а мальчику — подмастерья и принялся мастерить башмаки из тростника и осоки, а выглядели они будто сделанные из кордовской кожи. Арианрод рассказали о чудесной обуви, которую делает странный сапожник, и она отослала ему свою мерку. Гвидион сделал башмаки слишком большими. Она снова послала мерку, и он сделал их слишком маленькими. Тогда Арианрод спустилась сама. Тем временем неподалеку на корабельную мачту уселся крапивник, и мальчик взял лук и выпустил стрелу, которая пробила птице лапку точно между сухожилием и костью. Арианрод восхитилась этим выстрелом. «Поистине, твердой рукой (Haw gyffes) лев подстрелил его», — сказала она. «Нет тебе благодарности, — произнес Гвидион, — но теперь мальчик получил имя. Ллеу Ллау Гифес будет зваться он с этих пор».

Мы уже знаем, что данное имя означает то же, что имя Луга Ламфада, Луга Длинная Рука; перед нами — пример сюжета, который родился из имени, заимствованного из другой, полузабытой легенды.

КАК ЛЛЕУ ПОЛУЧИЛ ОРУЖИЕ

Башмаки немедленно превратились обратно в тростник и осоку, и Арианрод, рассердившись, что ее провели, наложила на мальчика новое проклятие: «Никогда мальчику не взять в руки оружия, пока я сама не одарю его им». Но Гвидион вместе с ребенком в обличье двух бардов явились в Кайр-Арианрод, где с помощью своего магического искусства хитроумный сын Дон создал иллюзию, будто замок осаждает целое войско. Арианрод дала им оружие, чтобы они помогли защищать дворец, и таким образом снова попалась на обман.

ЖЕНА ЛЛЕУ

Тогда она сказала: «Ему не взять в жены деву из какого бы то ни было народа, ныне живущего на этой земле». Эту задачу Гвидиону не под силу было разрешить, и он отправился к Мату, главному знатоку волшебства. «Ну ладно, — сказал Мат, — мы с тобой попробуем сделать ему жену из цветов». «Они взяли цветок дуба, цветок ракиты и цветок таволги и сотворили деву такой красоты и такого изящества, каких еще не видали глаза человеческие. И они окрестили ее и нарекли ее именем Блодей-вед, или Цветочный Лик». Дева стала женой Ллеу, и они получили во владение округ Динодиг и жили там какое-то время, пользуясь всеобщей любовью.

ЛЛЕУ ПРЕДАН

Но Блодейвед оказалась недостойна своего прекрасного имени и происхождения. Однажды, когда Ллеу уезжал встречаться с Матом, близ их дворца охотился знатный воин по имени Гронв Пебир, и Блодейвед влюбилась в него с первого взгляда. Они провели вместе ту ночь и следующие и задумались о том, как им избавиться от Ллеу навсегда. Но Ллеу, подобно многим солярным героям, практически неуязвим, и Блодейвед пришлось выяснить у своего мужа, как же все-таки его можно убить. Она расспрашивала его, якобы тревожась за его жизнь. Задачка оказалась непростой. Ллеу можно было убить только копьем, которое делали целый год, причем прикасаться к нему следовало только во время воскресного причастия. Далее, его нельзя было убить ни внутри дома, ни вне его, ни всаднику, ни пешему. Если он будет стоять одной ногой на туше убитого оленя, а другой — на краю крытого чана для купания — только тогда рана, нанесенная особым копьем, может оказаться смертельной. Через год, когда Гронв изготовил копье, Блодейвед попросила мужа показать ей, чего, собственно, ей следует опасаться, и, чтобы повеселить ее, он изобразил, как все должно быть. Гронв, притаившийся за деревьями, швырнул смертоносное копье, и отравленный наконечник пронзил в тело Ллеу; древко же отломилось. Тут Ллеу обратился в орла, с отчаянным криком взмыл в небо и скрылся из виду. Гронв же поселился в его замке, а его владения присоединил к собственным.

Вести о случившемся достигли ушей Гвидиона и Мата, и Гвидион отправился на поиски Ллеу. Однажды он заночевал в доме у одного своего воина и узнал, что его свинья каждое утро убегает в лес и исчезает, но каждый вечер непременно возвращается домой. Гвидион решил выследить свинью; она добежала до ручейка, с тех пор называемого Нант-и-Ллеу, остановилась под деревом и принялась чем-то лакомиться. Гвидион заинтересовался чем и увидел, что это куски гнилого мяса, отваливающиеся от тела орла, сидящего высоко на дереве. Тут волшебнику стало ясно, что перед ним Ллеу. Гвидион стал петь ему и, добившись того, что тот сел ему на колени, ударил его волшебной палочкой и вернул Ллеу его собственное обличье — «но глазам человеческим еще не представало более жалостное зрелище», ибо от юноши остались кожа да кости.

ИСЦЕЛЕНИЕ ЛЛЕУ

Когда к Ллеу вернулись прежние силы, они с Гвидио-ном отомстили врагам. Блодейвед была превращена в сову и навеки обречена бояться дневного света. Гронва же Ллеу убил, швырнув в того копье, причем копье пробило каменную плиту, которой Гронв пытался защититься, и эта плита с дыркой до сих пор лежит на берегу реки Кинвайл в Ардудви. Ллеу снова стал господином в своих землях и счастливо правил ими до конца дней.

Эти четыре повести носят название «Четыре ветви Ма-биноги» и представляют собой важнейшую и древнейшую часть сборника, известного как «Мабиногион».

СОН МАКСЕНА ВЛЕДИГА

Дальше по порядку в сборнике следует сказание, представляющее собой чистейший вымысел, без всякого мифологического или легендарного элемента. В нем рассказывается, как Максену Вледигу, римскому императору, приснился сон, в котором он оказался в неизвестной стране и вышел к замку, где в кресле из слоновой кости сидел король и вырезал ножом из золотого слитка шахматные фигурки. Рядом с ним на золотом кресле сидела девушка неописуемой красоты. Проснувшись, император понял, что влюбился в эту девушку из сна, и разослал гонцов во все концы света на поиски привидевшейся ему земли. Это оказалась Британия. Максен отправился туда и взял девушку в жены. Тем временем власть в Риме захватил узурпатор, но с помощью друзей из Британии император вернул себе трон, и часть бриттов поселилась вместе с ним в его стране, а часть возвратилась на родину, взяв с собою римских женщин в качестве жен, но отрезав им языки, чтобы они не испортили бриттскую речь. Уже в древности валлийцы питали горячую любовь к языку родного Уэльса; как говорил мифический певец Талиесин:

Своего Бога восхвалят они, Свою речь они сохранят, Свою землю они потеряют, Кроме лишь дикой Валлии.

СКАЗАНИЕ О ЛЛУДЕ И ЛЛЕВЕЛИСЕ

Здесь рассказывается, как Ллуд, сын Бели, и его брат Ллевелис правили соответственно Британией и Францией и как Ллуд просил брата помочь ему побороть три бедствия, опустошавшие его страну. Первым бедствием было вторжение демонического племени кораниан; вторым — страшный крик, который разносился над Британией в канун Майского праздника, лишая людей сил; третьим — еженощное таинственное исчезновение всей провизии во дворце короля, так что еды, которую за день не съели, на следующее утро уже не было. Ллуд и Ллевелис обсуждали свои дела через медную трубку, чтобы ветер не подхватил их слова и не унес к коранианам, — способность слышать все слова, носимые ветром, приписывалась также и Мату, сыну Матонви. Ллевелис помог уничтожить кораниан, дав Ллуду особых ядовитых насекомых, которых следовало бросить в воду и на общем сходе побрызгать этой водой чужеземцев; все они погибнут, но ни один бритт при этом не пострадает. Крик же испускал, по объяснению Ллевелиса, один из двух драконов, которые каждый год сражаются над Британией. Их можно убить, напоив хмельным медом, вылитым в яму, которую следует вырыть точно в центре острова — то есть в нынешнем Оксфорде. Пищу же, как сказал Ллевелис, забирает колдун-великан; пользуясь указаниями брата, Ллуд подстерег его, одолел в поединке и сделал своим верным вассалом. Так Ллуд и Ллевелис избавили остров от трех бедствий.

СКАЗАНИЯ ОБ АРТУРЕ

Следующими в сборнике идут пять повестей об Артуре, причем подлинно валлийской является только первая из них — легенда о Килухе и Олвен. Остальные, как мы увидим, в той или иной степени представляют собой переработку европейских рыцарских романов.

КИЛУХ И ОЛВЕН

Килух был сыном Килида и Голейдид и приходился Артуру двоюродным братом. Когда его мать умерла, Ки-лид взял себе другую жену, и она отправила своего пасынка на трудный и опасный подвиг. «Судьба твоя, — сказала она (а ирландец сказал бы — гейс), — не иметь жены, пока ты не добудешь Олвен, дочь Испададена Пенкаура».

Килух покраснел при упоминании имени девушки, и «любовь к ней пронизала его всего». По совету отца он отправился ко двору Артура, дабы выяснить, как и где ему найти Олвен, чтобы просить ее руки.

Далее описывается, как этот цветущий, прекрасный юноша, верхом на лошади в золотой сбруе, в сопровождении двух белогрудых гончих в ошейниках, усыпанных рубинами, мчится к замку Артура. «Ни одна травинка не клонилась под ним, так легок был бег его коня».

КИЛУХ ПРИ ДВОРЕ АРТУРА

Хотя некоторые из слуг Артура упорно не хотели пропускать юношу в пиршественный зал, Килуха в конце концов провели к королю, и он объявил, кто он и чего хочет. «Я прошу этого у тебя и твоих воинов», — сказал он. Далее следует огромный перечень имен различных персонажей и эпизодов, с ними связанных: например, Бедуир, Гвин-ап-Нуд, Кай, Манавидан, Герайнт и многие другие, а также «Морвран, сын Тегида. Никто не посмел нанести ему удар в битве при Камлане из-за его уродства. Все думали, будто он помощник дьявола» и «Санде Брид Ангел. Никто не коснулся его копьем в битве при Камлане из-за его красоты. Все думали, будто он ангел — посланец Бога». Список насчитывает не один десяток имен; фигурируют в нем и женщины, как, например, «Крейдилад, дочь Ллуда Серебряная Рука — она была самой красивой из всех девиц на Могучем острове и на трех островах по соседству, и из-за нее Гвитир, сын Грейдаула, и Гвин, сын Нуда, бились каждый первый день мая», а также две Изольды — Эсиллт и королева Артура, Гвенхвивар. «И ко всем ним обратился Килух, сын Килида, чтобы они исполнили его просьбу».

Однако Артур никогда не слыхал ни об Олвен, ни об ее родных. Он обещал поискать ее, но и через год никаких известий о ней не было получено, и Килух объявил, что уходит и оставляет Артура опозоренным. Тогда на поиски отправились Кай, Бедуир и Кинделиг-Раз-ведчик.

ВОИНЫ АРТУРА

Эти персонажи сильно отличаются от одноименных героев Мэлори или Теннисона. Так, Кай мог девять дней находиться под водой. Он мог стать ростом с высокое дерево. Внутри него горел столь жаркий огонь, что ни одна вещь в руках его не промокла бы и в проливной дождь. «Чего только не умел Кай!» О Бедуире — позднее сэре Бедивере — мы узнаем, что никто не мог сравниться с ним в быстроте и, даже будучи одноруким, в битве он стоил троих; а копье его поражало с такой силой, как девять обыкновенных. Кроме них, на подвиг отправился Гурхир, знавший все языки, Гвалхмай, сын сестры Артура Гвиар, и Мену, умевший накладывать заклятие невидимости.

КУСТЕННИН

Проделав немалый путь, отряд пришел к большому замку, рядом с которым паслось стадо овец; пастуха же сопровождал мастиф размером с лошадь. Дыхание этого пса могло поджечь дом. «Он не пропускал ни одного прохожего, не нанеся ему какого-нибудь вреда». Тем не менее пастух приветствовал путников, рассказал, что он — Кустеннин, брат Испададена, замок которого возвышается рядом, и отвел их в свой дом, к жене. Оказалось, что его жена — сестра матери Килуха, Голейдид, и она очень обрадовалась при виде племянника; но одновременно и опечалилась, узнав, что он пришел сюда в поисках Олвен, поскольку «никто еще не уходил живым из замка, если приходил просить ее руки». По-видимому, Кустеннин и его семья немало пострадали от Испададена — тот убил всех его сыновей, кроме одного, не желая, чтобы кто-то еще по праву владел наследственными землями. Так что в результате Кустеннин согласился помочь героям добиться своего.

ОЛВЕН БЕЛЫЙ СЛЕД

Олвен каждую субботу приходила в домик пастуха вымыть голову — и при этом оставляла в чане все свои кольца; пришла она и на следующий день. Описание ее — один из тех блестящих пассажей, где свойственная кельтам любовь к красоте находит наиболее яркое выражение. «На ней было платье из огненного шелка, а на шее — золотое ожерелье, украшенное изумрудами и рубинами. Волосы у нее были желтее цветка ракитника, кожа белее морской пены, а руки и пальцы прекраснее лесных анемонов среди лугового многоцветья. Глаза прирученного сокола или трижды линявшего ястреба не так сверкают, как сверкали ее глаза. Грудь у нее была белее лебединой, а щеки краснее, чем розы. И не было воина, который, взглянув на нее, не отдал бы ей свое сердце. И там, где она ступала, тотчас вырастали четыре цветка белого клевера. Поэтому ее звали Олвен».

Они с Килухом заговорили и сразу полюбили друг друга; и она велела ему попросить ее руки у ее отца и не отказывать ему ни в чем, чего он ни потребует. Олвен дала отцу обещание не выходить замуж против его воли, поскольку жизнь его должна была окончиться в день ее свадьбы.

ИСПАДАДЕН

На следующий день отряд отправился в замок знакомиться с Испададеном. Он нашел предлог отослать гостей прочь, а когда они уходили, пустил им вслед отравленную стрелу. Бедуир схватил ее и швырнул обратно, так что она впилась хозяину в колено, и тот изрыгнул ряд весьма красочных проклятий. Это повторялось трижды, и наконец Испададен объявил, что необходимо сделать тому, кто хочет получить руку Олвен.

ЗАДАЧИ ДЛЯ КИЛУХА

Далее следует пространный перечень заданий. Огромный холм нужно очистить от деревьев, вспахать, засеять и собрать урожай, и все — в один день; на такое способен только Амайтон, сын Дон, но он не захочет. Кузнец Гованнон должен будет налаживать плуг, но не станет этого делать. Два бурых быка Гулулида должны тянуть плуг, но он не даст их. Чтобы сделать напиток на свадьбу, нужно сварить мед в девять раз слаще пчелиного. Необходимо достать также волшебный котел, чудесную корзину, в которой никогда не кончается мясо, и меч Гурнаха Великана; в общем, примерно сорок удивительных заданий должен исполнить Килух прежде, чем получит право назвать Олвен своей. Самое трудное — добыть гребень и ножницы, запрятанные между ушами Турха Труйта, короля, превращенного в вепря. Чтобы поймать этого вепря, нужен щенок Грейда, сына Эри, а для него — совершенно определенный поводок и совершенно определенный ошейник и особая цепь, чтобы соединить их вместе, а в качестве охотника нужно позвать Мабона, сына Модро-на, и найти для него коня Гведв, а в помощники ему пригласить Гвина, сына Нуда, «которого Господь поставил владыкой над дьяволами в Анну вине, чтобы они не погубили всех людей», и т. д.; знаменитый эрик сыновей Турена выглядит по сравнению с этим не заслуживающей внимания мелочью. «Одолей хоть какие опасности, не спи хоть все ночи напролет, а не принесешь требуемого — не видать тебе моей дочери». У Килуха на все один ответ: «Это легко исполнить, хотя ты думаешь иначе. Я возьму твою дочь в жены, а ты умрешь».

Итак, отряд отправился исполнять то, что было велено; по пути домой они повстречались с Гурнахом Великаном, и Кай, назвавшись чистильщиком мечей, хитростью заполучил его меч. Герои вернулись в палаты Артура, и король обещал им свою помощь. Первым делом они нашли и освободили Мабона, сына Модрона, «которого похитили у матери, когда ему было всего три ночи от роду, и с тех пор никто не знает ни где он, ни жив ли он или уже умер». Гур-хир спросил о нем у Дрозда из Килгури; Дрозд этот столь стар, что наковальня, об которую он чистит свою клюв, стала размером с орешек, но он никогда не слышал о Мабоне. Однако он привел героев к еще более древнему зверю, Оленю из Рединвре; потом они пошли к Сове из Кум-Каулуд, потом — к Орлу из Гверн-Абви, потом — к старейшему из живущих на земле существ Лососю из Ллин-Ллив; наконец им удалось отыскать Мабона в каменной крепости в Глостере; с помощью Артура они освободили его, и так была выполнена первая задача. Тем или иным способом, хитростью ли, смелостью или благодаря магическому искусству, но все предписанное было проделано; успехом закончилось и последнее, самое опасное предприятие — добыть «кровь черной колдуньи Орду, дочери белой колдуньи Орвен из Пен-Нарт-Говид на границах Ада». Этот подвиг чем-то напоминает приключение Финна в пещере Кейс-Корран, но Артур в конце концов разрубил ведьму надвое, и Кай из Северной Британии собрал ее кровь.

Тогда рыцари явились в замок Испададена, и он признал свое поражение. Горей, сын Кустеннина, срубил ему голову, а Олвен стала счастливой супругой Килуха, и все воины, участвовавшие в походе, отправились по домам.

СОН РОНАБВИ

Когда брат Мадаука, сына Маредуда, Иорверт, взбунтовался против него, в войске, отправившемся усмирять мятежника, был некто Ронабви. Однажды он с товарищами заночевал в попавшейся на дороге убогой хижине; его спутники легли на грязные ложа из соломы и веток, а сам Ронабви — на желтую телячью шкуру. Ему приснился удивительный сон. Он увидел военный лагерь Артура (здесь это псевдоисторическая фигура, а не божество и не герой французских рыцарских романов), спешащего на гору Бадон, на тот самый, воспетый в преданиях бой с язычниками. Юноша по имени Идаук провел его к королю; тот улыбнулся Ронабви и его товарищам и спросил: «Где же, Идаук, ты нашел этих маленьких человечков?» — «Я нашел их на дороге, господин». — «Жаль, — молвил Артур, — что такие люди станут владеть нашим островом вслед за теми, кто издавна хранил его». Ронабви обратил внимание на камень в перстне короля. «Благодаря этому камню ты запомнишь все, что увидел сегодня ночью, а если бы ты не заметил его, то позабыл бы все», — произнес король.

Любовь кельтских рассказчиков к ярким и точным деталям находит свое выражение в подробных описаниях воинов и героев артуровского войска. Центральный эпизод — шахматная игра между Артуром и рыцарем Овайном, сыном Уриена. Во время игры слуги Артура обижают и мучают воронов Овайна, но, когда тот жалуется, Артур говорит ему только: «Играй». Когда же вороны собрались с силами и стали мстить за себя, наступает уже очередь Овайна просить Артура не отвлекаться от игры. В конце концов Артур схватил золотые шахматные фигурки, раздавил их в пыль и потребовал от Овайна унять воронов, что и было сделано, и мир воцарился снова. Ронабви, как выясняется, проспал на шкуре рыжего теленка трое суток. Эпилог гласит, что ни один бард не расскажет эту повесть наизусть, без книжки, «поскольку на конях здесь слишком много цветных украшений, и слишком разнообразна расцветка оружия и доспехов, и слишком много тонких платков и чудесных камней». «Сон Ронабви» — это, скорее, яркий образ минувшего, нежели легенда в привычном смысле этого слова.

ХОЗЯЙКА ИСТОЧНИКА

Это валлийский вариант «Рыцаря со львом» Кретьена де Труа. Главный герой сказания — Овайн, сын Уриена, странствующий рыцарь: образ настолько же чуждый духу кельтских преданий, насколько привычный для литературы Европы.

ПРИКЛЮЧЕНИЕ КИМ ОНА

Во вступлении к легенде рассказывается об удивительном приключении Кимона, артуровского рыцаря. Отправившись однажды на подвиги, он оказался в богатом замке, где его радостно приняли двадцать четыре девицы, причем «самая некрасивая из них была прекраснее Гвен-хвивар, жены Артура, когда она причащается святых даров в день Рождества или Пасхи». С ними был и благородный муж, который, когда Кимон поел, спросил, что привело его в эти края. Кимон объяснил, что ищет того, кто сильнее его. Хозяин улыбнулся и предложил Кимо-ну проехать по дороге, идущей через долину, а потом уходящей в лес; она выведет его к поляне, посреди которой стоит высокий холм. На холме будет сидеть черный, одноногий и одноглазый великан с огромной железной палицей в руке. Это страж леса; вокруг него бродят тысячи диких зверей. Он-то и покажет Кимону того, кого он ищет.

Кимон поступил как было сказано, и черный человек рассказал, как выйти к источнику под большим деревом; рядом на мраморной плите будет стоять серебряная чаша. Кимон должен плеснуть из чаши водой на плиту; раздастся раскат грома, и пойдет град, затем послышится чарующее пение птиц, а затем появится рыцарь в черных доспехах на угольно-черной лошади, с черным знаменем на копье. «И если ты его одолеешь, тогда оставь свои поиски — ты самый могучий воин на земле».

НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ ВАЛЛИЙСКОГО РЫЦАРСКОГО РОМАНА

На этом месте стоит ненадолго отвлечься от сюжета и осознать, насколько далеко мы ушли от собственно кельтских мифов и насколько приблизились к средневековым рыцарским романам. Пожалуй, эти прекрасные и таинственные земли, по которым бродят артуровские рыцари в поисках приключений, могут по некоей отдаленной ассоциации вызвать в памяти Страну Юности кельтов. Но вся обстановка, мотивировка поступков персонажей, события — совершенно иные. Цвета сверкают, насыщенные и живые, в ушах шумит лес, мы чувствуем дыхание весны — весны современного мира, и спешим по примятой траве вслед за одиноким всадником в незнакомые земли, полные опасностей и радостей. Пусть в чем-то европейские повести значительней валлийских, пусть они глубже, богаче смыслом, им никогда не достичь той утонченной художественности, с которой выписан внешний облик предметов; эта-то детализация и создает впечатление волшебства, и читатель со все возрастающим интересом следит за развитием сюжета. Ни в чем валлийские легенды не уступают европейским и по атмосфере благородной рыцарственности, составляющей главную их суть. Едва ли хоть у кого-то из персонажей в мировой литературе возможно отыскать более изящные манеры, нежели у героев валлийских сказаний. Удивительно, как это бесценное сокровище могло оставаться незамеченным на протяжении нескольких веков! И как же велика должна быть наша благодарность безымянным бардам, его сотворившим, и тем, кто сделал эти шедевры достоянием англоговорящего мира!

ПОРАЖЕНИЕ КИМОНА

Необходимо, однако, закончить начатую историю. Кимон все сделал, как ему было сказано, появился Черный рыцарь, они молча подняли копья и сошлись в поединке. Кимон быстро оказался на земле, а рыцарь, не удостоив его взглядом, продел копье через уздечку его коня и ускакал туда же, откуда прибыл. Наш искатель приключений пешком возвратился к замку, где никто не стал ни о чем его расспрашивать; там ему дали нового коня, «темно-гнедого, с алыми, как кровь, ноздрями», на котором рыцарь и возвратился в Кайрлеон.

ОВАЙН И ЧЕРНЫЙ РЫЦАРЬ

Естественно, Овайна после рассказа Кимона тоже охватила жажда подвигов, и утром на рассвете он отправился на поиски того самого рыцаря. Все происходило так же, как и с Кимоном, но Овайну удалось ранить черного всадника, причем настолько серьезно, что тот развернул коня и попытался бежать. Овайн преследовал его. Они прискакали к «огромному великолепному замку», проехали по подъемному мосту. Решетка, перекрывавшая ворота, опустилась, как только Черный рыцарь миновал ее, но Овайн ехал настолько близко, что она разрубила его коня на две части, а сам он оказался заперт в проеме. Однако вскоре к решетке приблизилась девушка и передала ему чудесный перстень. Если обратить его камнем внутрь и зажать в кулаке, то сделаешься невидимым, объяснила она. Когда слуги придут, благородный рыцарь сможет убежать от них, а затем пусть он найдет ее и пойдет с ней, ибо «нет друга искреннее тебя и нет возлюбленного преданнее тебя».

Овайн сделал как было сказано, и дева спрятала его. Той ночью в замке слышались рыдания — хозяин его умер от раны, нанесенной Овайном. Рыцарь увидел из окна хозяйку и без памяти влюбился в нее. Лунед — девушка, которая его спасла, — устроила их свадьбу, и Овайн стал хозяином Замка Источника и всех владений Черного рыцаря. Он защищал источник копьем и мечом так же, как делал его предшественник, и заставлял тех, кого побеждал, платить огромный выкуп, а деньги эти раздавал своим верным вассалам. Так продолжалось три года.

ПОИСКИ ОВАЙНА

Через три года Артур, его племянник Гвалхмай и Ки-мон в качестве проводника во главе большого отряда отправились на поиски Овайна. Они добрались до источника и встретили там нашего героя, но из-за спущенных забрал он не узнал их. Первым сражался Кай и потерпел поражение, и наконец в поединок вступил Гвалхмай. за ним последовали другие. В бою он потерял шлем, и Овайн сказал: «Господин мой Гвалхмай, я не узнал тебя; возьми же мой меч и мои доспехи». На что Гвалхмай ответил: «Нет, Овайн, ты победил меня, и потому ты возьми мой меч». Артур прекратил это состязание в учтивости тем, что забрал оба меча, и все дружно отправились в Замок Источника и насладились там роскошным пиршеством. А потом Овайн поехал вместе с Артуром в Кайрлеон, пообещав своей супруге, что через три месяца возвратится.

ОВАЙН ЗАБЫВАЕТ ВОЗЛЮБЛЕННУЮ

Но при дворе Артура он позабыл и о любви, и о долге и пробыл там три года. В конце третьего года к замку примчалась благородная дева верхом на коне в золотой сбруе, отыскала Овайна и сорвала у него с руки кольцо. «Так нужно поступать с обманщиком, предателем, неверным, бесчестным, безбородым». Затем она развернула лошадь и ускакала. А Овайн, охваченный стыдом и отчаянием, бежал от глаз людей и поселился в глуши с дикими зверями и жил там, пока тело его не иссохло, волосы не отросли, а одежды не истрепались.

ОВАЙН И ЛЕВ

Умирающего от слабости и истощения, его и нашла некая вдовая графиня со служанками; они отнесли несчастного в свой замок и возвратили к жизни с помощью чудесного бальзама. Хозяйка просила Овайна остаться у нее, но он предпочел снова отправиться куда-нибудь подальше от людей. Однажды он увидел, как сражаются лев и огромная змея. Овайн убил змею, а лев последовал за ним, прыгая и играя, словно он не лев, а собака. Зверь стал ловить оленей и приносить их рыцарю; тот жарил себе кусок, а остальное отдавал своему новому другу, который, помимо прочего, еще и охранял по ночам его сон.

СПАСЕНИЕ ЛУНЕД

Однажды, расположившись на ночлег, Овайн услышал неподалеку тяжелые вздохи. Выяснилось, что это — заточенная в темницу Лунед, служанка той самой хозяйки замка, которую Овайн бросил. Когда два пажа стали поносить неверного супруга, Лунед начала защищать его, и за это ее бросили в темницу, предупредив, что через год, если ее друг (то есть Овайн) не придет и не освободит ее, ее убьют. Год заканчивался на следующий день. Когда наступило завтра, рыцарь увидел, как юноши ведут Лунед на казнь, сразился с ними и — с помощью льва — победил. Так он спас девушку, вернулся к ней в Замок Источника, примирился со своей супругой и отвез ее ко двору Артура, где они и жили счастливо до самой смерти. Последний эпизод рассказывает, как Овайн, опять-таки не без участия льва, прогнал черного великана и освободил двадцать четыре благородные девы; великан же пообещал исправиться и сделать отныне свой дом пристанищем для всех убогих и сирых.

«И с этих пор Овайн жил в любви и почете среди своих домочадцев при дворе короля Артура, пока не пришло ему время покинуть двор вместе со своими воинами — тремястами воронами, которых Кенверхин оставил ему в наследство. И с кем бы им ни приходилось сражаться, Овайн всегда оказывался победителем. На этом заканчивается история о хозяйке источника».

СКАЗАНИЕ ОБ ЭНИД И ГЕРАЙНТЕ

Сюжет этой повести, основанной, очевидно, на «Эреке» Кретьена де Труа, не мифологический и не приключенческий, а, скорее, любовный. Как Герайнт отыскал свою возлюбленную, дочь могучего рыцаря, погибшего в битве; как он сражался за нее с Эдейрном, сыном Нуда (здесь это валлийское божество превратилось в «Рыцаря-Ястреба»); как, охваченный любовью, он забыл и о чести, и о долге; как он не понял слов, сказанных ею, когда она сочла его спящим, и усомнился в ее верности; как жестоко он обращался с ней и в скольких испытаниях она доказала свою любовь и преданность — все это прекрасно известно английским читателям из поэмы Теннисона «Энид», и мы не будем вдаваться в детали, поскольку здесь поэт достаточно скрупулезно следует оригиналу.

ЛЕГЕНДЫ О ГРААЛЕ: СКАЗАНИЕ О ПЕРЕДУРЕ

Сказание о Передуре представляет огромный интерес для всякого, кто интересуется преданиями о Граале. Образ Передура соответствует образу Персиваля у Кретьена де Труа, создателя древнейшей из имеющихся в нашем распоряжении повестей на эту тему; однако он не закончил свое творение, и мы никогда не узнаем, что же такое, собственно, Грааль. Обращаясь же к «Передуру», созданному, без сомнения, на более ранней стадии развития сюжета, мы испытываем горькое разочарование. Ибо «Передур» — это, по сути, история о Граале без Грааля. Все удивительные персонажи, предметы, события, образующие своего рода экспозицию для появления на сцене этого таинственного сокровища, — все здесь; мы уже слышим тонкий аромат Замка Грааля; но о самом Граале нет ни слова. Сюжет сводится к рассказу о том, как главный герой мстил за убитого родича.

Во вступлении мы узнаем, что Передур был не кем-то, а седьмым сыном в семье. В мире пронизанных мистицизмом рыцарских романов быть седьмым сыном означает родиться для высокой, удивительной судьбы. Отец его, Эвраук, хозяин Северного графства, и шесть братьев погибли на поле битвы. Поэтому мать Передура, боясь, что подобная же участь постигнет и младшего, вырастила его в лесу и не рассказывала ему ничего о рыцарях, военном искусстве, о боевых конях и оружии. Так он и рос — полная деревенщина по манерам и умственному развитию, однако необычайно сильный и решительный.

ПЕРЕДУР ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ПОИСКИ ПРИКЛЮЧЕНИЙ

Однажды юноша увидел в лесу трех рыцарей. Это были Гвалхмай, Генайр и Овайн. Восхищенный этим зрелищем, Передур спросил у матери, кто это. «Ангелы, сын мой», — отвечала она. «Тогда я тоже хочу быть ангелом», — заявил Передур и побежал за воинами. Овайн любезно объяснил юноше, что такое седло, щит, меч и все прочее; и в тот же вечер Передур взял тощую пегую лошадку, на которой возили грузы, и смастерил из веревочек сбрую, стараясь подражать тому, что видел. Увидев, что его уже не отговорить, мать благословила сына, дала ему несколько наставлений и велела ехать в замок короля Артура: «Там ты найдешь самых сильных, самых храбрых и самых щедрых рыцарей».

ПЕРВЫЙ ПОДВИГ

Передур вскочил на своего Росинанта, вместо стрел взял охапку остро отточенных колышков и отправился ко двору Артура. Сенешаль Кай стал насмехаться над ним из-за его вида, но карлик и карлица, которые за год своей жизни в замке не произнесли ни единого слова, вскричали: «Пусть благословение будет на тебе, добрый Передур, рыцарь из рыцарей и цвет рыцарства!» Кай ударил за это карликов, а когда Передур потребовал, чтобы его провели к Артуру, велел ему сначала сразиться с чужестранцем, который только что облил вином Гвенхвивар и вызвал на поединок всех воинов сразу, — и все отказались. Передур немедля поспешил туда, где гордо разъезжал в ожидании противника этот негодяй, и быстро пробил ему голову одним из своих колышков. Подошедший Овайн увидел, что юноша таскает тело убитого по поляне. «Зачем ты это делаешь?» — спросил он. «Я никак не могу снять с него эту железную рубашку», — отвечал Передур. Овайн показал ему, как нужно снимать доспехи, и молодой воин, взяв их, а также оружие рыцаря и его коня, отправился на поиски новых приключений.

Здесь перед нами предстает своего рода der reine Thor — яркий, живой образ отважного чистосердечного простака.

Покинув двор Артура, Передур выдержал немало поединков и всегда с легкостью выходил в них победителем, а неудачливых рыцарей отсылал в Кайрлеон-на-Эске, прося, чтобы они рассказали, что он победил их во славу Артура, но сам не вернется ко двору короля, пока не отомстит Каю, обидевшему карликов; Артур не переставал упрекать своего сенешаля за то, что из-за него столь могучий воин не хочет приехать во дворец.

ЗАМОК ЧУДЕС

Приведенное далее описание читатель узнает без труда — перед нами конечно же Замок Грааля. Однажды Передур добрался до некоего замка на озере; на берегу сидел почтенный старец, рядом с ним — слуги, и все удили рыбу. Когда наш герой приблизился, старец встал и вошел в дом, и Передур увидел, что он хром. Воин вошел, и его приняли весьма гостеприимно. Когда все поели, хозяин спросил, умеет ли юноша обращаться с мечом, и обещал научить его всем искусным приемам, «манерам и обычаям разных стран, учтивости, изяществу и благородному поведению». А затем добавил: «Я — твой дядя, брат твоей матери». Наутро он отпустил его и велел запомнить: если по пути встретится нечто удивительное и никто не объяснит, в чем дело, ни в коем случае не надо спрашивать самому. На этом ограничении и строится дальнейший сюжет повести.

Передур добрался до большого пустынного леса, за которым обнаружил огромный замок — Замок Чудес. Он вошел туда и обнаружил внутри статного седобородого мужа; его окружало множество пажей, которые сразу же поприветствовали гостя. За обедом хозяин замка спросил рыцаря, умеет ли он обращаться с мечом. «Если бы кто-нибудь меня поучил, наверное, сумел бы», — отвечает тот. Тогда старец дал ему меч и велел ударить по лежавшему

на полу огромному железному копью. Передур послушался; и меч, и копье разлетелись надвое. «Сложи половинки вместе», — приказал хозяин, и обломки срослись, как были. Во второй раз повторилось то же самое. На третий раз, однако, части соединить не удалось.

Тогда старец сказал: «Ты используешь только две трети своей силы» — и объявил, что тоже приходится Передуру дядей, а рыбаку, у которого он ночевал накануне, — братом. Тем временем в зал вошли двое юношей и внесли огромное копье; с его наконечника стекали три потока крови, и все присутствующие, увидев это, принялись стенать и плакать, но хозяин как будто бы ничего не заметил и продолжал беседовать с гостем. Затем в чертог вошли две девушки и внесли большой поднос, на котором в луже крови лежала человеческая голова. Тут рыдания сделались еще громче. Но постепенно все успокоились, и Передура провели в приготовленные для него покои. Помня о совете старца-рыбака, он ничем не выказал своего удивления и не стал задавать вопросов. Далее молодой рыцарь поехал на поиски новых приключений, которые и обрел в изобилии, но они не имеют непосредственного отношения к основной теме. Тайна замка открывается только в самом конце повести. Голова на серебряном блюде принадлежала двоюродному брату Передура. Он был убит, а старец-рыбак — ранен тем самым лежавшим на полу копьем. Передуру показали все это с умыслом, чтобы, с одной стороны, заставить его отомстить, а с другой — проверить его способность исполнить данную задачу. Причинили же все зло родичам рыцаря «девять гло-стерских колдуний». Узнав об этом, Передур с помощью Артура напал на колдуний, погубил их всех, и мщение было осуществлено.

ПОВЕСТЬ О ГРААЛЕ

Поэма Кретьена де Труа под названием «Персеваль, или Повесть о Граале» открывает «граальский цикл» в европейской литературе. Она была написана около 1180 г. Начало здесь такое же, как и в «Передуре»; герой носит имя Персеваль. Его воспитывает престарелый рыцарь по имени Гонеман, который и учит его не задавать лишних вопросов. В Замке Чудес герой видит окровавленное копье, Грааль, затмевающий свет двух канделябров, серебряное блюдо и меч; его-то и получает Персеваль. Никакой окровавленной головы нет, и что такое Грааль, мы так и не знаем. На следующий день рыцарь встречает девушку, которая упрекает его за то, что он не спросил о значении происходящего — если бы он задал вопрос, хромой король (он же — хозяин Замка Чудес) был бы исцелен. Персеваль поступил дурно, покинув мать против ее желания, — поэтому он и не смог задать вопрос и разрушить заклятие. Это жестоко со стороны поэта, поскольку Персевалю явно было суждено взять в руки оружие и пройти через приключения, связанные с Граалем, так что его проступок вполне оправдан. Позднее Персеваль встречает другую, безобразную девицу, которая проклинает его за то, что он не спросил о копье и прочем — в противном случае король излечился бы и мирно правил своими землями, теперь же девушки будут обесчещены, рыцари погибнут, в стране появится множество вдов и сирот.

Это совершенно другое художественное решение, радикально отличающееся от того, что мы видим в валлийской версии. Передур поступает так, как ему было велено. Эпизод с головой — испытание на послушание и сдержанность, и, выдержав его, он побеждает. В волшебных сказках героя нередко наказывают за любопытство, но никогда — за излишнюю осторожность. Валлийское сказание сохранило, вероятно, первоначальную форму истории. Однако французские авторы сочли нежелание персонажа задавать вопросы ошибкой и выдумали ему тяжеловесное, неестественное объяснение. Однако, как ни странно, французское понимание отразилось в позднейших вариантах уэльской легенды; в конце рассматриваемого нами предания Передур встречает безобразную деву, все уродства которой подробно расписаны, и она проклинает его за то, что он не расспросил о значении происходившего в замке: «А спроси ты, что с ними, и король бы выздоровел и мир был бы в его владениях, где теперь ни дня не проходит без сражений, где гибнут рыцари, вдовами становятся жены, невесты теряют своих суженых, и это все из-за тебя». Скорее всего, эта уродливая дева — явное заимствование из Кретьена. То, что в изначальной версии повести ее не было, ясно из того, что, согласно ее словам, выиграл бы от передуровского любопытства как раз тот самый хозяин замка, который в начале истории запретил рыцарю задавать вопросы. Фактически Передур так ни разу ничего и не спрашивает, что отнюдь не мешает истории завершиться счастливо.

В неоконченной поэме Кретьена рассказывается о дальнейших приключениях Персеваля и его друга Гавейна, однако значение таинственных предметов, виденных в замке, так и не объяснено. Его продолжатели, в том числе первый из них — Готье, сообщают, что Грааль — это чаша, из которой вкушали Христос и апостолы на Тайной вечере, а копье — то самое, которым сотник пронзил бок Распятого; а Персеваль в конце концов возвращается в замок, задает необходимый вопрос и становится после своего дяди хозяином замка и хранителем его сокровищ.

ВОЛЬФРАМ ФОН ЭШЕНБАХ

В поэме Вольфрама фон Эшенбаха, написанной около 1200 г. — примерно на двадцать лет позднее, чем сочинение Кретьена, которое его младший современник явно читал, — мы обнаруживаем новую, оригинальную концепцию Грааля.

Грааль — это камень особой породы: Lapsit exillis — перевода На наш язык пока что нет. Он изучает волшебный свет...

Некогда в Анжу его принесли ангелы. Каждую Страстную пятницу с неба спускается голубь и кладет на него освященную гостию. Он находится в замке Монсальват; его охраняют четыреста рыцарей, и все они, кроме их короля, соблюдают обет безбрачия. Король может и должен вступать в брак, дабы продолжить династию; он повинуется велениям Грааля — надписям, которые проступают на нем и исчезают после того, как их прочтут. Во времена Парцифаля замком владеет Анфортас. Находясь около Грааля, он не может умереть, но его терзает рана, полученная в дни суетной жизни, в поисках плотской любви; рану эту Грааль исцелить не может, и только предназначенный судьбой герой в силах разрушить заклятие. Для этого Парцифалю следовало бы спросить: «О дядя! Молви, что с тобой?» Во французской версии Персевалю мешает недостаток любопытства; Вольфрам же приписывает неуспех недостатку участия. Так или иначе, испытание не пройдено, и на следующее утро рыцарь видит, что замок пуст, только лошадь ждет его у ворот; уезжая, он выслушивает насмешки слуг, следящих за ним из окон. После многих приключений, совершенно непохожих на те, что описаны в «Повести о Граале» или в «Передуре», Парцифаль, успевший жениться на Кондвирамур, вновь отыскивает дорогу в Замок Грааля, которую не может найти никто, кроме избранных самим Граалем, разрушает заклятие и делается господином над этими землями; его сын Лоэрангрин становится Рыцарем Лебедя и отправляется в странствия; подобно всем Рыцарям Грааля, он не имеет права открывать, кто он и откуда, людям из внешнего мира. Вольфрам сообщает, что основной сюжет повести он позаимствовал у провансальского поэта Киота («великий мастер Киот»), который, в свою очередь, — хотя это явно романтический вымысел — нашел его в некоей арабской книге в Толедо.

ПРОДОЛЖАТЕЛИ КРЕТЬЕНА

Каким именно материалом располагал Кретьен де Труа, мы сказать не можем, но разные его продолжатели, особенно Манессье, дружно настаивают на христианской приро-

де продемонстрированных Персевалю в замке реликвий. Естественно, возникает вопрос: когда появляются такие представления? Как мы видели, в валлийском предании, явно отражающем древнейшую версию легенды, христианский элемент отсутствовал. Здесь нам может помочь текст одного из французских продолжений «Повести» Кретьена. Готье, автор этого продолжения, рассказывает, что Гавейн также пытался пройти испытания во имя Грааля. Отчасти он даже преуспел, и иссохшие, опустевшие земли в окрестностях замка сделались невероятно плодородными. Таким образом, Грааль способен, помимо всего прочего, дарить обновление и процветание.

ГРААЛЬ — СИМВОЛ ИЗОБИЛИЯ

В качестве некоего носителя жизненной энергии Грааль выступает во всех версиях легенды. Даже в самой благородной и возвышенной из них, в «Парцифале» Вольфрама фон Эшенбаха, это его качество видно очень отчетливо. Больной или раненый, увидев Грааль, еще по крайней мере неделю не умрет, и те, кто служит ему, не стареют. Каждый получает от него еду по своему вкусу. Он исполняет любые желания. В поэме Вольфрама Грааль — камень, а не чаша, хотя он все равно связан с евхаристией. Здесь перед нами — отголосок древнего поклонения камням. Следует отметить, что подобный же Камень Изобилия присутствует и в валлийском «Передуре», хотя и не в качестве одного из чудес Замка. Его охраняла черная змея, рыцарь убил ее и отдал камень своему другу Этлиму.

КЕЛЬТСКИЙ КОТЕЛ ИЗОБИЛИЯ

Теперь читатель уже хорошо разбирается в кельтских символах изобилия и обновления. В Ирландию вместе с Племенами богини Дану попал котел Дагды. В валлийской легенде Бран Благословенный получил его из Ирландии — и вернул его потом туда же в качестве приданого Бранвен. В таинственной поэме Талиесина котел — один из трофеев, вынесенных Артуром из Аннувина; об этом удивительном приключении нигде больше не сообщается. Согласно Талиесину, чудесный котел находится в Кайр-Педриван, в замке Пуйлла; огонь, его нагревающий, раздувают своим дыханием девять девиц, края его усыпаны жемчугом, и он не готовит пищу для труса или лжесвидетеля:

Разве я недостоин славы, недостоин быть в песне воспетым

В Кайр-Педриване, что четырежды повернулся?

Первое слово из глуби котла, когда раздалось оно?

Дыхание девяти дев его греет неспешно.

Не котел ли это владыки Аннувина?

Каков же он с виду?

Бежит по краю его полоска жемчужин.

Он не станет готовить для труса и клеветника.

Меч, пламенеющий ярко, поднимется рядом

И останется в руке Ллеминауга.

Перед вратами Уферна горел светильник.

Когда мы шли с Артуром — добрая это работа, —

Кроме семи, никто не возвратился из Кайр-Ведвид.

Котел связан также и с солнцем, пусть и более косвенно; в древнейших арийско-индийских мифах солнце — золотой сосуд, струящий свет и тепло, дающий жизнь. Копье заставляет вспомнить оружие бога грома Индры — молнию, в норвежской мифологии ему соответствует молот Тора. Поиск этих предметов воплощает сюжет о том, как некий божественный герой восстанавливает правильный порядок смены времен года, нарушенный в силу определенных обстоятельств наподобие тех, что и по сей день вызывают голод и эпидемии в Индии.

Итак, в валлийском «Передуре» проступают очертания исконного кельтского мифа, однако Грааль так и не появляется. Однако, судя по созданному Готье продолжению к Кретьену, Грааль фигурировал как символ изобилия в европейских, вероятно, бретонских версиях легенды. По крайней мере в одном из вариантов — в том, который Вольфрам взял за основу при создании своего «Парцифаля», — этот символ представлял собой камень. В большинстве случаев это был, однако, не камень, а котел или некий другой сосуд, наделенный привычными свойствами волшебного котла кельтских мифов. Сосуд этот определенным образом ассоциировался с окровавленным копьем. Оттолкнувшись от этих деталей, неизвестный певец в порыве вдохновения превратил древнюю повесть о мести и освобождении в колдовской роман, сразу же завладевший сердцами обитателей христианского мира. Чудесный котел преобразился в чашу евхаристии, копье же, как оказалось, причастно к преступлению более страшному, нежели убийство родича Передура. Кельтская поэтичность, немецкий мистицизм, христианское благородство и магические представления, до сих пор бытующие в отношении некоторых каменных монументов Западной Европы, — все это в сочетании породило легенду о Граале и наделило ее удивительной притягательностью. На протяжении семисот лет литераторы, музыканты, художники обращались к ней; да и сегодня — кто осмелится утверждать, будто интерес к ней угас и башни Монсальвата растворились в дымке, из которой некогда появились?

ЛЕГЕНДА О ТАЛИЕСИНЕ

В сборнике, озаглавленном леди Шарлоттой Гест «Маби-ногион», особняком стоит повесть о рождении и жизни легендарного барда Талиесина, валлийского Аморгена. Это предание взято не из «Красной книги Хергеста» (XIV в.), а из манускрипта XVI или XVII столетия и, по-видимому, никогда не пользовалось в Уэльсе осооеннои популярностью. В тексте содержится немало приписываемых Та-лиесину загадочных стихов, и они гораздо старше, нежели проза. Как указывал Альфред Натт в своем издании «Маби-ногиона», автор сказания больше стремился создать некое обрамление для собранных вместе поэм Талиесина, нежели поведать о его удивительных деяниях.

Наибольший интерес представляет история о рождении поэта. «Во времена Артура и Круглого стола» жил человек по имени Тегид Войл из Пенллин, а жену его звали Керид-вен. У них был сын — Авагду, самое уродливое существо на свете. Чтобы он меньше страдал от своего безобразия, мать решила сделать его мудрецом. И вот, опираясь на знание, почерпнутое из книг Фериллта, она обращается к вечному кельтскому истоку магической силы — к котлу. Керидвен начинает готовить «котел вдохновения и учености для своего сына, чтобы все принимали его с почетом, чтобы ему открылось знание о будущем мира». Котел следовало кипятить год и еще день; волшебная же сила варева заключалась всего в трех каплях.

Она поставила стеречь зелье Гвиона Баха, сына Гуре-анга из Лланфайр, а поддерживать огонь должен был слепец по имени Морда; сама же хозяйка читала заклинания и время от времени подбрасывала в варево разные травы, следуя указаниям книги Фериллта. Однажды, когда год уже подходил к концу, из котла вылетели три капли и обожгли Гвиону палец. Подобно Финну Мак Кума-лу в аналогичной ситуации, он сунул палец в рот и тут же обрел дар мудрости и знания. Он понял, что получил то, что предназначалось Авагду, и что Керидвен убьет его, если сможет. А потому мальчик убежал; в котле же не осталось теперь ничего, кроме яда, сила которого разорвала стенки. Жидкость вытекла наружу и отравила напившихся из ручья коней Гвидно Гаранхира. С тех пор поток этот зовется Яд Лошадей Гвидно.

Тут появляется Керидвен и узнает, что годовой ее труд пропал даром. В гневе она веткой выбивает глаз Морде и спешит в погоню за Гвионом Бахом. Он видит ее и превращается в зайца. Она же обращается в борзую. Он прыгает в реку и становится рыбой, она же преследует его в облике выдры. Он стал птицей, она — ястребом. Он обратился в пшеничное зерно и зарылся в кучу других зерен на гумне; она же приняла вид черной курицы и склевала его. Спустя девять месяцев Керидвен родила мальчика и хотела убить, но не смогла — так он был красив; «тогда она положила его в кожаный мешок и бросила в море, предоставив милости Божией».

УДАЧА ЭЛФИНА

Гвидно, владелец отравленных лошадей, ловил лосося в заводи где-то между Диви и Абериствитом и таким образом кормился. Его сын, Элфин, невезучий парнишка, выудил однажды застрявший там кожаный мешок. Они развязали его и обнаружили внутри младенца. «Взгляни на этот сияющий лоб (Taliesin)!» — воскликнул Гвидно. «Пусть же он и зовется Талиесином», — молвил Элфин. Они бережно принесли ребенка домой и воспитали его как родного. Так появился на свет Талиесин, величайший бард Уэльса; и первой песней, которую он сложил, была песня, восхвалявшая Элфина и пророчившая ему в будущем много счастья. Пророчество исполнилось — Элфин день ото дня богател, пользовался все большим почетом и даже подружился с королем Артуром.

Но однажды на празднестве, когда присутствующие без всякой меры восхваляли короля, Элфин похвастался, что его жена добродетельнее всех жен при дворе Артура и его бард искусней, чем любой из королевских; после чего его заточили в темницу до тех пор, пока он не подтвердит свою правоту. Ноги его сковали серебряной цепью, а к его жене направили человека по имени Рун, чтобы он опозорил ее; и говорят, что ни одна дева и ни одна жена, с которыми беседовал этот человек, не сумели сохранить свое доброе имя.

Талиесин же велел своей госпоже скрыться, а платье и украшения отдать служанке; она и приняла Руна, назвавшись хозяйкой дома. После ужина гость опоил девушку, она захмелела и заснула; он же тем временем отрезал у нее палец с кольцом, которое незадолго до того Элфин отправил своей супруге, и принес его ко двору Артура.

Когда на следующий день Элфина вывели из темницы и предъявили ему добычу Руна, он сказал: «Прости, о могучий король, но если перстень и правда принадлежит моей жене, то палец — нет. Ибо это — мизинец, и кольцо сидит на нем плотно, а у моей супруги оно будет держаться разве что на большом пальце. А кроме того, моя жена подстригает ногти каждую субботу, этот же не подстригали уже месяц. И в-третьих, владелица этого пальца не более чем три дня назад месила ржаное тесто, а моя жена не месила ржаного теста с тех самых пор, как вышла за меня замуж».

Король разозлился, что его испытание провалилось, и велел снова бросить Элфина в темницу, пока не подтвердится то, что он рассказал про своего барда.

ТАЛИЕСИН, ВЕЛИЧАЙШИЙ БАРД БРИТАНИИ

Тогда Талиесин явился ко двору и однажды в великий праздник, когда все королевские барды и менестрели были обязаны петь и играть, услаждая слух Артура, сел в углу и, как только проходил мимо него музыкант, играл на губах «блерум-блерум». И стоило бардам приготовиться петь перед королем, как чары сковали их и они смогли изобразить только «блерум-блерум». Тогда глава певцов, Хейнин, сказал: «О король, мы не упились вином, но мы онемели из-за того духа, что сидит в углу, прикинувшись ребенком». Тут Талиесина вывели в центр и спросили, кто он и откуда. И вот что он пропел:

Я — первый из первых бардов, я — бард Элфина,

Моя родина там, где бродят летние звезды;

Идно и Хейнин меня называют Мирддин,

Со временем каждый назовет меня Талиесин.

С моим Владыкой я был в высочайшем круге,

При падении Люцифера в глубины ада;

Перед воинством Александра нес я знамена;

От юга до севера знаю я звезд имена.

Я был в Ханаане, когда убили Авессалома,

Я был при дворе Дон прежде рождения Гвидиона,

Я был там, где распинали благодатного Божьего Сына;

Трижды я побывал в темнице Арианрод.

Я был в Азии вместе с Ноем в ковчеге,

Я видел гибель Содома и Гоморры.

Я был в Индии, когда строился Рим.

И вот я здесь, у останков Трои.

С моим Владыкой лежал я в ослиных яслях,

Я был с Моисеем на пути через Иордан;

Я был на небе вместе с Марией Магдалиной,

Я получил вдохновение из котла Керидвен.

Я останусь здесь, на земле, до

Судного дня, И не знает никто, каков я на самом деле.

Девять месяцев прожил я прежде

В чреве ведьмы Керидвен;

Я был некогда маленьким

Гвионом, Ныне же я — Талиесин.

Когда Талиесин запел, налетел жестокий шторм и замок затрясся. Когда же он кончил, Артур велел привести Элфина: тот вошел, и оковы сами спали с него, повинуясь музыке и голосу Талиесина. И много других песен о таинственных вещах и событиях прошлого и будущего пропел Талиесин перед владыкой и предсказал приход саксов в Уэльс и его падение.





Copyright 2000-2017 Акиншин Петр

Все пожелания и предложения отправляйте на e-mail

404